Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

весь день, мимо Июльской колонны прошли маршем около 300 000 парижан. Страдания города и его жителей оказались напрасны, и теперь вся эта печальная эпопея должна была завершиться вступлением немцев в Париж. Злость протестующих отдавала желчью. Происходящее было невыносимо, отвратительно – и на каком-то глубинном уровне совершенно необъяснимо. Некоторые в толпе буквально обезумели от возмущения. Когда одно из выступлений было прервано криками «Шпион! Шпион!», толпа вытащила вперед человека по имени Винченцони и обвинила его в том, что тот записывает имена участвующих в демонстрации национальных гвардейцев. Орущая толпа пинала и избивала его, а затем – в сцене, достойной офортов Гойи «Бедствия войны», – потащила на берег Сены, где несчастному связали руки и ноги и бросили в реку. Он умолял разрешить ему застрелиться, но получил отказ. В течение двух часов всякий раз, когда его голова показывалась на поверхности, ее опускали и держали под водой, пока он наконец не захлебнулся.

Власть, казалось, неумолимо ускользала из рук Тьера. Толпа ворвалась в тюрьму Сент-Пелажи[318] и освободила политических заключенных. Среди них оказался Поль-Антуан Брюнель – лейтенант, который всего за несколько дней до капитуляции был арестован генералом Винуа за то, что приказал находящимся под его командой национальным гвардейцам захватить боеприпасы. Теперь, в результате скоординированных усилий, положивших начало совершенно новому этапу беспорядков в Париже, национальные гвардейцы из более чем двухсот (двухсот семидесяти пяти) батальонов захватили сотни пушек с армейских складов и артиллерийских парков по всему городу и перевезли двести двадцать семь из них на холм Монмартр. В этот судьбоносный момент гвардейцы действовали по указанию своего собственного Центрального комитета. Совсем недавно созданный орган должен был соперничать с генералом Луи д’Орелем де Паладином, реакционером, которого Тьер недавно – и в весьма провокационном духе – назначил главнокомандующим Национальной гвардией. Гвардейцы же чувствовали себя собственниками пушек, поскольку большинство из них были приобретены во время осады на пожертвования горожан. Их решимость не отдавать что-либо врагу окрепла, когда внезапно выяснилось, что немцам разрешили войти в Париж.

Затем Центральный комитет пошел еще дальше. Отказавшись принять капитуляцию перед немцами, он издал указ о создании Республиканской федерации, неподконтрольной национальному правительству. Объяснялось это тем, что правительство предало Париж и не смогло защитить его и, таким образом, утратило свое право на управление. Отныне парижане должны были сами управлять своим городом.

Разногласия усиливались не только на правительственном уровне, но и в доме Моризо на улице Бенджамина Франклина. Известие о том, что немцы пройдут парадом по Парижу, вызвала у местных тревогу – Пасси находился как раз на пути из Версаля в Париж. Люди вышли на улицы, протестуя против соглашения. «Наш Пасси, обычно такой тихий, был оживлен, – писала Берта. – Шумные толпы заполнили площадь Мэрии[319] и главную улицу»[320]. Никто не знал, когда придут немцы – известно было только то, что они придут, – и неизвестность сводила всех с ума.

Осада была снята, но Моризо снова ложились спать, думая об оккупации, распаде гражданского общества и возможности насилия и смерти. «Каждый день приносит нам новое горе, новое унижение, – в смятении писала Берта. – Французский народ настолько легкомыслен, что быстро забудет эти печальные события, но у меня разбито сердце». Описывая местные беспорядки в письме к Эдме, Корнели также подробно рассказала о линчевании Винченцони, которое она назвала «в высшей степени отвратительным».

«Они утопили блюстителя порядка или полицейского, подвергнув его двухчасовым пыткам, и ни одна душа из миллионов, находившихся там, не сделала ничего, чтобы спасти несчастного, который только молил о том, чтобы ему милосердно вышибли мозги. Какой позор! Что за нация! Когда я слышу рассказы о таких злодеяниях, я начинаю меньше ненавидеть пруссаков. Без сомнения, нам придется расквартировать некоторых из них. Одному Богу известно, что за странная идея овладела [вашим] отцом – он впал то ли в старческий маразм, то ли в детство и говорит, что скорее прикажет забаррикадировать дверь, чем откроет ее, и что, если они применят силу, он скорее пожертвует своей жизнью, чем уступит».

Корнели не приняла всерьез клятву своего мужа пожертвовать собой, посчитав ее мелодраматическим жестом. Однако сама она, конечно, тоже играла на публику (в данном случае роль публики играла ее обеспокоенная дочь) и, возможно, была не менее встревожена и взбешена. Конечно, присутствие Берты, их привлекательной незамужней дочери, в доме, который, возможно, вскоре займут немецкие солдаты, желающие отомстить или «вознаградить» себя после долгой зимней осады, могло только усилить их страхи. Нельзя было сказать наверняка, что случится.

В письме к Эдме Берта казалась необычайно жизнерадостной и разговорчивой. Она на редкость откровенно рассказала о своих политических взглядах, выразив симпатию к левым. «Но если я случайно робко высказываю это мнение, – заметила она, – отец разводит руками и обращается со мной как с сумасшедшей. Знаешь ли ты, – продолжала она, – что все наши знакомые вернулись с войны без единой царапины, за исключением бедняги Базиля, который, кажется, был убит под Орлеаном. Блестящий художник Реньо был убит под Бюзенвалем. Остальные, – продолжала она ироничным тоном, – подняли много шума из ничего. Во время осады основным времяпрепровождением Мане было переодевание в военную форму. Его брат написал нам, что в Бордо он рассказал о нескольких вымышленных подвигах». Дега, отметила она, «как обычно, в своем репертуаре: слегка безумен, но при этом восхитительно остроумен».

Берта еще не закончила писать письмо, когда узнала о «больших волнениях», произошедших в Париже накануне. Ходили слухи, что национальные гвардейцы в Бельвиле заявили о своем намерении открыть огонь по немцам, когда те войдут в город, чтобы совершить свое победное шествие. «Я думаю, – закончила она, – мы находимся в начале весьма волнительного периода».

В восемь часов утра 1 марта молодой лейтенант и шесть солдат 14-го прусского гусарского полка перепрыгнули через цепи и другие заграж-дения, которые недовольные парижане воздвигли на их пути, и продолжили путь под Триумфальной аркой. За ними маршировали 30 000 немецких ветеранов осады. Вильгельм, ныне император Германии, хотел, чтобы его триумфальное шествие не уступало по великолепию параду, состоявшемуся после первого поражения Наполеона в 1814 году. Это стало бы уроком для Франции как агрессора; уроком, свидетелем которого мог бы стать весь мир. Вильгельм планировал провести со своими войсками масштабный трехдневный парад в честь победы. Парижанам дали понять, что это может занять еще больше времени – немцы могут оккупировать город на столько, на сколько это потребуется для ратификации договора.

На каждом публичном митинге Тьера, который, как утверждалось, «не пожелал избавить великий, героический город от последнего позора», обвиняли в измене. Разговоры об открытом восстании стали