Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

от дружественного огня (который, по подсчетам Трошю, в тот день мог стать причиной гибели пятисот французов). Однако те из парижан, кто вел дневники, написали о его смерти, и смерть эта вскоре оказалась овеяна легендарным ореолом.

Когда известие об этом последнем, самом деморализующем поражении достигло Парижа, люди были ошеломлены. Повозки, доверху набитые трупами, везли обратно в город по тем же маршрутам, по которым еще недавно двигались войска. Тела выбрасывало на берега Сены. 20 января было объявлено перемирие, чтобы очистить поле боя от тел. И все же многие убитые и раненые остались у пруссаков, которые просто заняли свои прежние позиции, стоило французам отступить.

Каждый парижанин понимал, что это конец.

В следующем письме к Сюзанне Мане признает то, что теперь уже казалось неизбежным: «Наш хлебный паек сократился до 300 граммов, и какой это хлеб! Мари хочет сохранить образец для вас… Мой грипп почти прошел, и завтра я вернусь к работе… Запасайтесь провизией к возвращению в Париж… Купите консервы, все, что сможете найти, и так скоро, как только сможете. Поверьте мне. После этой осады люди в Париже будут умирать от голода, и все будет непомерно дорого»[302].

В то же самое время, когда поле боя очищали от трупов, Корнели Моризо у себя дома буквально сияла от счастья. «Мы очень рады сегодня, моя дорогая Эдма, – писала она. – Наконец-то у нас есть новости»[303]. Домочадцы на улице Франклина получили с голубиной почтой длинное письмо, в котором сообщалось, что Эдма, Ив и их дети здоровы; муж Эдмы, Адольф, находится в море; а брат Берты, Тибюрс, бежал из плена в Майнце, спрятавшись в трюме корабля, перевозившего уголь в Гамбург. Он вернулся во французскую армию, теперь уже лейтенантом.

«Нечаянная радость, – писала Корнели Эдме. – Твой отец плакал, услышав, что все вы здоровы; он меньше беспокоился о сыне, чем о вас»[304].

Тем временем Луарская армия потерпела поражение в битве под Ле-Маном. Для Трошю это означало конец. Коллеги убедили его уйти в отставку и назначили вместо него генерала Жозефа Винуа, тучного мужчину за семьдесят. Радикалы воспользовались отставкой Трошю, и на следующий день, 22 января, группа людей двинулась к тюрьме Мазас, требуя освобождения Гюстава Флуранса и других лидеров неудачного октябрьского восстания. Заключенных освободили. На следующий день, как и следовало ожидать, Флуранс двинулся к зданию ратуши. Завязалась перестрелка; пять человек были убиты и восемнадцать ранены. «Мы были в шаге от гражданской войны, – впоследствии писал Фавр, – и от голода нас отделяли считаные часы»[305]. Правительство закрыло две радикальные газеты, Le Reveil («Пробуждение») и Le Combat («Борьба»), и одновременно ускорило переговоры с Бисмарком.

23 января Жюль Фавр с эскортом отправился в немецкую штаб-квартиру в Версале. К тому времени в осажденном городе свирепствовала полномасштабная эпидемия оспы. Не обошлось и без вспышек сыпного и брюшного тифа, и все же двумя основными причинами смерти были бронхит и пневмония. Необычайно холодная зима и постоянный голод сделали даже более обеспеченные семьи – такие как Мане и Моризо – крайне уязвимыми к болезням. В Версале у Фавра было мало рычагов влияния. Несмотря на свои внутренние разногласия, Мольтке и Бисмарк были едины в желании навязать Франции максимально жесткие условия. В конце концов стороны согласились на перемирие на условиях, близких к полной капитуляции. Бисмарк понимал неопределенность ситуации в Париже и угрозу, которую это представляло для любого соглашения, поэтому он выдвинул условия, требовавшие от Франции как можно скорее выбрать законное национальное правительство. Только после этого она могла конструктивно обсудить фактические условия мира.

Многие горожане, несмотря на все страдания, встретили новость о перемирии с отчаянием и отвращением. Они нуждались в воздаянии за пережитое. Столько сил они вложили в эту войну – сил как физических, так и духовных; столько людей погибло или потеряло средства к существованию – и все же им так и не удалось испытать удовлетворение от участия в «достойной» войне. Вместо этого они провели долгую, суровую зиму в городе, который с каждым днем становился все более уныл и мрачен, не получив никакой награды за свои жертвы. Теперь все эти мучения должны были закончиться унижением.

Унижением – и в то же время облегчением. Эдуард жаждал снова увидеть свою семью. «Все кончено, – писал он Сюзанне. – Держаться дальше стало невозможно. Кругом все умирали с голоду, и сейчас еще повсюду ужасная нужда. Мы худы, как гвозди. А я заболел от переутомления и невозможной пищи… Надо самому перенести все то, что нам пришлось испытать, чтобы понять, что это такое»[306]. Он обещал покинуть Париж и воссоединиться с ними как можно скорее, но сейчас ему приходилось ждать, пока высшие власти соберутся, чтобы определить будущее города.

Берте тоже пришлось ждать воссоединения с Эдмой и Ив, их семьями и братом Тибюрсом. К 4 февраля в город начали поступать продукты и другие припасы, но распределялись они недостаточно организованно и в недостаточном количестве. «Мы уже около двенадцати дней питаемся одним печеньем, – писала Корнели Эдме и Ив, – потому что хлеб невозможно есть, и от него нас всех тошнит». У Берты «ввалились щеки, [и] сегодня утром она лежит в постели из-за болей в животе». Ее мать отчаянно хотела, чтобы эта ужасная глава их жизни закончилась: «Мы очень хотим вырваться из этого заточения, и мне очень хочется обнять вас»[307].

В течение следующих нескольких дней в Париж в огромном количестве доставляли продовольствие, бо́льшая часть которого была отправлена в качестве гуманитарной помощи, организованной Великобританией и Соединенными Штатами. Однако из города по-прежнему оставался только один путь – через Сену в Нёйи, к северу от Булонского леса. Пользоваться остальными дорогами было нельзя из-за бомбардировок и обстрелов. Продовольственная помощь, поступавшая из Великобритании, распределялась в импровизированных складах, где перед ними выстраивались длинные очереди. В одном только Бон Марше́[308] каждый час выдавалось семьсот пакетов с пайками. Тысячи несчастных и изможденных людей ждали своих пайков.

К 6 февраля измученный поражениями Гамбетта ушел в отставку. Два дня спустя, в соответствии с соглашением о перемирии, состоялись выборы в новое Национальное собрание – орган, который мог бы законно представлять всю Францию, а не только Париж, и, следовательно, был бы уполномочен вести переговоры о мире. Перспектива выборов вселяла ужас в большинство парижан. Они так долго надеялись и пережили столь продолжительные и суровые испытания – и теперь их мечты о процветающей и победоносной республике рухнули. Многие считали Трошю и Фавра предателями, поскольку те так стремились избежать реформ, которых добивались левые, что были готовы уступить врагу и вернуть контроль над