Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Неделями более привилегированные жители города ели животных из зоопарка в саду Аклиматасьон[283] и зверинца Жардан-де-Плант – некоторые из них в ресторане «Вуазен»[284], где шеф-повар Александр Шорон готовил террин из антилопы с трюфелями и бедро волка в оленьем соусе. 29 ноября там подали антилопу и самому Гюго; два дня спустя (в тот же день, когда на бульваре Виктора Гюго открылся приют, названный в его честь) это был медведь, а на следующий день – олень. К концу декабря, когда это относительно вкусное мясо закончилось, очередь дошла до любимцев горожан – двух слонов-близнецов, Кастора и Поллукса. Семь лет эти толстокожие животные развлекали и восхищали как жителей Парижа, так и его гостей. «Живые и игривые, как котята», – так описал их один корреспондент The Times. Они «скакали, ударяя друг друга хоботами», а затем «ложились рядом». Маленьких детей сажали им на спину, когда их выводили на прогулки по саду Аклиматасьон.

Теперь эти времена были позади. Одно только содержание двух слонов требовало огромных ресурсов. И зачем? Близнецам можно было найти лучшее применение. Так что некий господин М. Дебу из английской мясной лавки, обслуживавшей богатых клиентов, приобрел Кастора и Поллукса в общей сложности за 27 000 франков. В назначенный день Кастора попробовали застрелить из карабина. Из раны хлынула кровь, но слон, казалось, практически не пострадал. «Он, казалось, был убежден, что рана была вызвана несчастным случаем, и делал все, что ему говорили мясники, с величайшей покорностью», – писал один наблюдатель. Две разрывные пули со стальным сердечником из винтовки Шасспо оказались эффективнее. Свинец пробил толстую кожу Кастора, и огромное существо с криком рухнуло на землю. На следующий день, 30 декабря, та же участь постигла Поллукса. Тела расчленили, освежевали, продали в рестораны и съели – в основном, судя по всему, без удовольствия – мясо, по словам Генри Лабушера[285], было «жестким, грубым и жирным». «Я не рекомендую, – писал он, – английским семьям есть слонов, пока они могут добыть говядину или баранину»[286].

Когда прусские снаряды обрушились на форт Рони к востоку от города, Гюго записал в дневнике: «Мы теперь не едим даже конину. Это может быть собачатина, а может – и крысятина. У меня начинаются боли в животе. Мы едим неизвестно что»[287].

В первый день нового года Эдуард и его брат Эжен пересекли холодный, безлюдный город, чтобы снова навестить семью Моризо. Банды, вооруженные топорами, прочесывали Париж, вырубая все на своем пути – от старых лип и платанов в парках до молодых деревьев, окаймляющих бульвары Османа.

Члены обеих семей были разлучены с близкими. Все, кто остался в городе, голодали, мерзли и болели. Фруктов и овощей больше не было. Вместо масла использовали свечной или конский жир. Молоко давно закончилось. Чтобы его заменить, люди готовили странные смеси – в особенности для детей, – но они содержали лишь малую часть необходимых питательных веществ. Среди бедняков стремительно распространялись брюшной тиф, холера и оспа. Средняя смертность в январе в Париже за предыдущие пять лет составляла восемьсот тридцать восемь человек. Теперь она выросла до 3680.

Прибыв на улицу Франклина к Моризо, Эдуард сразу же забеспокоился. «Они больны и с трудом переносят тяготы осады»[288], – сообщил он Сюзанне. Берта выглядела особенно изможденной и встревоженной. Он хотел бы хоть что-то для нее сделать. Обе семьи чувствовали себя необъяснимо связанными друг с другом, крепко соединенными невидимой нитью. И все же в разговоре они избегали политических тем. Свершилось то, чего давно желали обе семьи, – свержение Наполеона III. Однако временное правительство Трошю теперь находилось в затруднительном положении, и слухи о захвате власти радикалами становились все громче. Родители Берты опасались такого развития событий, но знали, что Эдуард и его братья, хотя и происходили из хорошей семьи, поддерживали радикалов.

Эдуард был осторожен в своих письмах Сюзанне – он не хотел ее беспокоить, – но и ему было тяжело. Должность в генеральном штабе требовала от него ежедневно проводить много часов на холоде верхом на лошади. Не имея привычки проводить столько времени в седле, он заработал серьезные мозоли и вскоре оказался на несколько дней заперт в стенах собственного дома.

В то время правительство национальной обороны Трошю находилось в смятении. На улице Аррас в Латинском квартале состоялось собрание делегатов всех радикальных клубов. Было объявлено об учреждении комитета, представляющего все двадцать округов, «с целью создания Парижской коммуны». Пруссаки тем временем теряли терпение. Осада хорошо укрепленного города истощала силы – как осажденных, так и осаждавших – и плохо действовала на боевой дух. Поэтому Мольтке наконец прибегнул к крайним мерам, которых хотел избежать, опасаясь негодования и вмешательства иностранных государств – он начал бомбардировку Парижа.

Это был первый случай в современной истории, когда без разбора бомбили мирное население. Первые четыре дня 1871 года обстрел велся по фортам к югу и востоку от Парижа. Однако вечером 5 января, в среду, одна из пушек обрушила залповый огонь на сам город. После того, как этот нравственный Рубикон был перейден, по Парижу ежедневно стало выпускаться от трехсот до четырехсот снарядов. Большинство из них было выпущено с юга – таким образом, основной удар на себя принял Левый берег, где жили наиболее бедные и голодные рабочие. Пострадали Пантеон и Сорбонна. «Враг не довольствуется стрельбой по нашим фортам, – заявил Трошю в прокламации, развешенной по всему городу. – Теперь он обстреливает своими орудиями наши здания, он угрожает нашим домам и семьям. Это насилие удваивает решимость города бороться и побеждать… Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!»

Мощь пушек Круппа была поразительна. Их обычная дальнобойность составляла чуть более 3 км, но снаряды со сверхтяжелыми зарядами, выпущенные с высот Шатийон, долетали до острова Сен-Луи[289]. Эти заряды приходилось использовать экономно, поскольку они могли повредить орудия. Однако для парижан сам факт того, что такое возможно – тот факт, что нельзя было чувствовать себя в полной безопасности ни в одной точке города, – был равносилен постоянному запугиванию. Обстрелы велись преимущественно по ночам, чтобы усилить ужас. Удивительно, однако, что большинство снарядов взрывалось на открытой местности, а те, что попадали в здания, были менее разрушительны, чем можно было бы предположить. «Не было никаких воплей, – писал английский журналист Альберт Вандам, – никаких заламываний рук, никакого душераздирающего, безумного отчаяния… Было лишь какое-то сдержанное презрение»[290].

Париж, может, и стоял на коленях, а его лидеры были почти готовы сдаться, но бомбардировка вновь пробудила чувство решимости и единства, которые почти наверняка продлили осаду. Когда