Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

столкновений с противником дело не доходило. Базиль с нетерпением ждал боя, но в целом пребывал в хорошем расположении духа: «Благодаря высокому росту я самый известный человек в полку, – писал он родителям. – Офицеры со мной любезны. Я часто обедаю с ними»[250]. И все же к ноябрю он разочаровался в военной жизни. Письмо от Мэтра принесло известие о Мане и Дега, засевших в Париже и служащих в Национальной гвардии. Судя по всему, дела у них обстояли не лучше – но, по крайней мере, они были в Париже!

28 ноября Базиля произвели в чин сержант-майора. В ответ на поздравительный тост он заявил: «Я знаю, что меня не убьют, я еще многое должен успеть…» На следующий день его полк, вошедший на территорию чуть меньше 100 км к югу от Парижа, вступил в схватку с пруссаками в тщетной попытке отрезать им доступ к Орлеану – городу, недавно отвоеванному Гамбеттой. Сражение закончилось катастрофой. В середине дня, надеясь переломить ход событий, французский генерал Круза атаковал пруссаков с запада, со стороны городка Бон-ла-Роланд. Базиль был одним из его офицеров. Еще находясь в городе, французы попали под шквальный огонь. В Бон-ла-Роланде все еще оставались мирные жители, и, увидев, как они пытаются бежать, Базиль понял, что они направляются к линии огня. Он бросился к командиру роты, чтобы предупредить об опасности – как вдруг в руку и живот ему впились пули. Его высокая фигура согнулась пополам, и Базиль рухнул на землю.

Несколько дней спустя отцу Базиля сообщили только, что сын ранен. Тот немедленно выехал из Мерики и проехал более 600 км. В Бон-ла-Роланде его отчаянные расспросы не давали результата, пока наконец кто-то не привел господина Базиля к месту битвы и не указал на заснеженную могилу его сына. Один очевидец рассказывал, что Базиль-старший упал на колени и несколько минут плакал. Поднявшись на ноги, он сорвал черенок с ближайшего куста можжевельника, выкопал останки и отвез длинное недвижное тело сына обратно в Монпелье на крестьянской телеге. Под ярким ноябрьским солнцем он перезахоронил сына, а затем посадил черенок можжевельника на террасе в Мерике. Один из основоположников французского импрессионизма был срублен, как дерево, в расцвете сил.

Тем временем Мане знал, что рано или поздно ему предстоит участвовать в боевых действиях, и гадал, как сложится его судьба. Дни прогулок по свежевымощенным бульварам с Бодлером, споры об искусстве с Дега в Café Guerbois и игры в мэтра в мастерской Базиля – все это теперь казалось далеким прошлым. Как и все остальные, Мане знал, что Трошю и его генералы с первых дней осады планировали масштабный прорыв, грандиозную вылазку. Пруссаки тоже это знали. Это было очевидно – и не только потому, что это оставалось единственным (за исключением капитуляции) логичным выходом из тупика. Кроме того, это была политическая необходимость – набрав войско в несколько сотен тысяч человек и превратив целый город в военный лагерь, командование не могло не попытаться разбить врага.

Простые парижане начинали терять терпение. Еда кончалась, сильно похолодало. Трошю скептически относился к своим шансам на успех, однако его власть слабела, и он понимал, что пора действовать. Он планировал наступление на прусские позиции к северо-западу от города, надеясь, что Гамбетта сможет подтянуть свои войска, чтобы взять противника в клещи. Гамбетта, впрочем, предпочел просто наступать на север от Орлеана, к южным пригородам столицы. Поэтому 19 ноября Дюкро, один из генералов Трошю, отдал приказ своим офицерам перебросить подготовленные силы из 80 000 человек, четырехсот тяжелых орудий, пятидесяти четырех понтонных мостов и огромного количества припасов по парижским бульварам на противоположную сторону города; не прямо на юг – где, как знал Дюкро, пруссаков было не одолеть, – а несколько восточнее. Его план состоял в том, чтобы действовать как можно быстрее. Вещевой обоз предусмотрен не был. Солдатам приходилось нести на себе только шестидневный запас провианта, они не взяли даже одеяла. Следующие за войсками повозки были нагружены только боеприпасами для артиллерии.

Публике Дюкро казался непоколебимым. «Что касается меня, – заявил он, – я принял решение и клянусь перед вами и всей страной: я вернусь в Париж либо убитым, либо победителем. Вы сможете увидеть, как меня убьют, но не увидите, как я сдаюсь»[251].

Однако немцы узнали об этом плане и послали подкрепление. Из-за сильного дождя главная атака Дюкро была отложена на день из-за сильного дождя: установили понтоны, и на дождливом рассвете французские войска в двух разных местах пересекли Марну. В первые часы им удалось добиться некоторого успеха. Их громоподобная артиллерия временно подавила прусские войска, а затем французы одолели их в коротких боях у Шампиньи и Бри. Но затем войска Дюкро попали под сильный огонь с хорошо укрепленных позиций, и вскоре поля уже были усеяны трупами французов. В результате прусской контратаки к ночи французов отбросили на те же позиции у Шампиньи и Бри, которые те заняли утром. Пруссакам удалось удержать оборону, но они все же были растеряны. На следующий день перемирие позволило обеим сторонам перегруппироваться, укрепить свои позиции и похоронить погибших.

Эдуард участвовал в боевых действиях во время этой Grande Sortie («Масштабной вылазки»), но неясно, в каком качестве. Известно лишь, что 2 декабря он вернулся за письменный стол и написал Сюзанне. К тому времени перемирие закончилось, и немцы начали массированную контратаку. «Вчера, – писал Мане, – я присутствовал при битве между Ле-Бурже и Шампиньи. Какая вакханалия! Но к этому быстро привыкаешь; снаряды пролетают над головой со всех сторон». Он был достаточно близко, чтобы видеть, как раненых выносят с поля боя под вражеским огнем, и видел пленных. «С пленными пруссаками обращаются хорошо», – сказал он Сюзанне, отметив, что большинство из них «молодежь, так же, как и наши новобранцы. Они не слишком негодовали, попав в плен. Для них это – конец войны. …Но когда же она закончится для нас?»[252].

Как и писал Мане, одни из самых ожесточенных боев развернулись в районе Шампиньи и Бри. Французская пехота успешно сдерживала контратакующих пруссаков, а когда туман рассеялся, орудия форта Монт-Аврон заставили тех беспорядочно отступить. Ночью 2 декабря прусское высшее командование забеспокоилось, опасаясь, что французы могут совершить прорыв 3 декабря.

Впрочем, беспокоились пруссаки зря. Французы не смогли удержать наступление. Дюкро сообщили, что Луарская армия численностью 120 000 человек начала марш на север – тот, однако, сомневался, что она успеет вовремя добраться до Парижа. Дюкро не мог ждать: его пехота, мобильная гвардия, провела три ночи под открытым небом, при температуре ниже нуля, даже без одеял. Во время утреннего осмотра войск 4 декабря Дюкро увидел, как его люди лежат «скрючившись на обледенелой