Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Однако вторая, плотно сбитая колонна действовала не так успешно. Войска под командованием генерала Дюкро шли с другой стороны. Они так и не увидели противника – лишь далекие клубы дыма, растворявшиеся в тумане, – но тут же оказались под интенсивным обстрелом. Это была настоящая бойня. К середине дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, Дюкро приказал своим солдатам отступать. Не желая признавать поражение, он заставил их всю ночь рыть окопы, намереваясь возобновить атаку утром. Земля, однако, промерзла насквозь. У солдат не было дров для костров, и они не могли поставить палатки – земля была слишком твердой даже для колышков. Продуваемые жестоким северным ветром, они провели ночь и весь следующий день под открытым небом. Тысячи людей получили обморожения; две тысячи – погибли.

На следующий день Фавр, посетив штаб Трошю и увидев состояние войск, решил, что правительству пришло время взять армию под более строгий контроль. Он бы потребовал отставки Трошю, но никакая замена не устраивала измученных парижан (Дюкро был готов сдаться пруссакам, а Винуа даже не был республиканцем). Поэтому Трошю удалось убедить остаться и разработать новый план.

За три дня до Рождества Эдуард снова написал Сюзанне. В письме он объяснял, что Эжен и Гюстав находятся со своими батальонами, но он, Эдуард, слишком болен, чтобы ездить верхом. «У нас очень мало еды, грубый хлеб, изредка кусочки мяса… Не знаю, попутный ли сейчас ветер для воздушных шаров, но я продолжаю надеяться, что мои письма дойдут до тебя»[275].

На Рождество пришелся сотый день осады. На следующий день группа радикальных республиканцев собралась в Club de la Reine Blanche («Клубе Королевы Бланш»). Один человек, назвавшийся гражданином Жолли, встал, чтобы выразить свое разочарование полным отсутствием военных успехов. Трошю и его правительство, заключил он, «мягко тянут нас к капитуляции», поэтому пришло время «взять дело в свои руки».

В некотором смысле его предложение перекликалось с тем, что молодые отверженные художники, такие как Базиль, Моне и Ренуар, предлагали до войны. Новый, более демократический образ действий, сглаживание иерархий, отказ от закосневших моделей принятия решений, унаследованных от предшественников. Жолли, впрочем, не предлагал устроить художественную выставку. Он предлагал сформировать новую правящую группу из трехсот членов. Хотя он считал неразумным называть ее Коммуной – он опасался, что это слово вызовет ассоциации с террором Робеспьера и может отпугнуть «слабодушных», – другой человек, гражданин Газе, встал и заявил, что осуждает эвфемизмы и нечестность и что Коммуну следует называть Коммуной. «В конце заседания, – говорится в протоколе, – раздались крики: „Да здравствует Коммуна!“»

Переведенный с действительной службы в генеральный штаб, Эдуард оказался под началом своего соперника-художника – живописца Эрнеста Мейссонье. Мейссонье был на семнадцать лет старше Эдуарда и дослужился до звания полковника. Звезда ежегодных Салонов, он прославился своими подробными картинами на батальные сюжеты из истории Наполеоновских войн и пикантными жанровыми сценами, изображающими повседневную жизнь XVII и XVIII веков. Джон Рёскин, великий английский критик, восхищался «виртуозностью его рук» и «глазом, наметанным на захватывающие мелочи». Именно такую эклектичную, историческую, показную живопись Эдуард презирал больше всего, поэтому служить под таким началом ему было совсем не по душе. По словам Бет Арчер Бромберт, биографа Мане, после совещаний Мейссонье оставлял на столе простенькие наброски, которые жадно расхватывали льстивые подчиненные – все, кроме (подчеркнуто) Эдуарда, которого полковник никогда не признавал как художника, хотя и прекрасно понимал, кто перед ним.

Однако общение с Мейссонье подтолкнуло Эдуарда к размышлениям о живописи. Он писал Сюзанне, что в его рюкзаке есть «все необходимое для рисования» и что, по его мнению, он сможет создать кое-что, впоследствии имеющее ценность как «сувениры» времен осады[276]. Поэтому 28 декабря, в свой первый день работы в генеральном штабе, он написал две небольшие, схематичные и крайне мрачные картины. На первой была изображена небольшая железнодорожная станция в Со[277], к югу от кладбища Монпарнас в XIV округе Парижа. Эдуард подарил ее другу и коллеге-художнику Эжену Ламберу; с 1944 года она считается пропавшей. На другой – Мане назвал ее «Эффект снега в Пти-Монруж» – изображен высокий и квадратный шпиль церкви Сен-Пьер (возведенной во время перепланировки города Османом) в соседнем районе Пти-Монруж, вид на который открывался через изображенное на первом плане поле грязного снега и коричневой земли. Картина подписана «Моему другу А. Шарле (вероятно, товарищу по Национальной гвардии), 28 декабря 1870 года». Она практически монохромна. Мане чрезвычайно свободно проработал передний план; далекие шпиль церкви и другие здания также едва намечены. Если он и хотел оставить «сувенир», то воспоминание, вызванное «Эффектом снега в Пти-Монруж», было связано с опустошением и унынием. Больше за время осады Мане ничего не написал.

Снаряды теперь регулярно падали к востоку от Парижа. «Канонада всю ночь напролет»[278], – записал Гюго в дневнике. Писатель провел всю осаду, сочиняя воодушевляющие статьи, агитируя в пользу неимущих и наслаждаясь своей славой великодушного патриарха республики. Казалось, все хотели получить свой «кусочек Гюго». В октябре, за три дня до вылета Гамбетты на аэростате «Арман Барбес», Гюго удивился, что «моя фотография продается на улицах»[279]. Несколько дней спустя к нему явились пять делегатов из IX округа, «чтобы запретить мне погибать, ведь погибнуть может каждый, но только Виктор Гюго способен на то, что он делает»[280]. Теперь же, через четыре дня после Рождества, Гюго получил душераздирающее письмо от своего друга, писателя Теофиля Готье.

У Готье была любимая лошадь, однако популяция лошадей в Париже катастрофически редела. Люди голодали, и для Готье настало время принести ее в жертву. Эта перспектива повергла его в отчаяние. «Любя и обожая только вас во всей этой жизни, – писал он Гюго, – я прихожу со слезами на глазах умолять вас использовать одно из ваших могучих слов, чтобы спасти жизнь бедного и дорогого животного, которое хотят отправить на бойню». Взывая к «вселенской доброте» Гюго, которая «жалела и зверей, и людей», и благодаря Гюго за то, что он не смеялся над его страданиями («Мне стыдно тревожить Олимп из-за такой мелочи»), он умолял его «пощадить это бедное невинное существо». «Мы должны действовать быстро, – писал он в заключении, – у меня всего 24 часа отсрочки»[281].

«У Т. Готье есть лошадь, – записал Гюго в дневнике. – Лошадь арестовали. Ее съедят. Готье написал мне с просьбой о ее помиловании. Я обратился к министру»[282]. Тем временем в тот же день произошло нечто более ужасное, чем убийство лошади поэта.