Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

и передавали друг другу гравюры. Гюго скользил острым взглядом по каждой, просматривая подписи на испанском языке. То, что Гойя осмелился изобразить, казалось почти невероятным. Его не было в живых уже сорок лет, но сцены на его гравюрах казались настолько ужасающе реальными, словно созданными только вчера. Мужчины с безумными глазами, застреленные в упор солдатами из винтовок. Женщины, которых отрывали от младенцев и насиловали. Офорты Гойи отличались неприкрашенной, вольной манерой и дополнялись подписями, сардонический тон которых скатывался в почти чувственное презрение. Под изображением мужчины, блюющего на кучу трупов, он написал: «Вот для чего ты родился»[263]. На гравюре под названием «Милосердие»[264] обнаженные трупы сбрасывают в яму. На офорте «Простонародье»[265] мужчине, раздетому ниже пояса, вот-вот засунут длинную палку в анус. Другие офорты, изображающие линчевание, расчленение и сажание на кол, подписаны: «Это трудно!», «Неизвестно за что», «Есть ли предел злодеянию?», «Это ужасно» и просто «Почему?»[266].

Время от времени, чтобы дать глазам отдохнуть, Гюго отрывался от гравюр и смотрел в окно, вспоминая прошлое. Он отправился в Испанию совсем юным, еще едва ли подростком. Его отец, Жозеф Леопольд, был генералом армии Наполеона Бонапарта[267]. Испанское восстание[268] привело к тому, что наполеоновские войска оказались буквально заперты в нескольких испанских городах и селениях, что превратило трехмесячное путешествие Гюго из Парижа в Мадрид с матерью и братьями в крайне опасное предприятие. Французский конвой, проходивший через Пиренеи непосредственно перед ними, попал в засаду. Всех пленных убили – женщины были изнасилованы, дети расчленены, мужчины зажарены на вертелах. Тем временем Гюго-отец был вовлечен в сражение с местным предводителем восстания. Гойя изобразил некоторые из зверских методов террора этого разбойника в «Бедствиях войны». И все же он хорошо знал, что французская тактика была едва ли менее ужасающей. Например, антиклерикальный генерал Гюго прославился тем, что развешивал гирлянды из отрубленных голов над порталами церквей.

Время, проведенное Гюго в Испании, легло на его память тяжким бременем – и не только благодаря восстанию. Вскоре после того, как Виктор с двумя братьями и матерью Софи прибыл в Мадрид, его отец узнал о романе жены с крестным отцом Виктора[269], недавно арестованным в Париже за заговор против императора. Когда разразился скандал, Виктора разлучили с матерью. Тем не менее, когда Веллингтон начал поход на Мадрид, родители воссоединились и вместе с тысячами своих соотечественников были быстро высланы из страны. В городе Бургос, знаменитом своим готическим собором, юный Гюго увидел сцену в стиле Гойи: человек, сидящий задом наперед на осле, направлялся на площадь, где его должны были казнить. Позже, в Витории, он увидел отрубленные конечности и голову племянника разбойника, пригвожденного к кресту. Во время спешного исхода из Испании многие французы погибли, пересекая жаркие, сухие равнины к северу от Мадрида; колодцы здесь были отравлены гниющими трупами животных. Гюго, впрочем, благополучно вернулся в Париж. Его крестного отца, однако, отвезли на какое-то поле на окраине Парижа, поставили перед расстрельной командой и без промедления казнили.

В центре пятнадцатого офорта Гойи из цикла «Бедствия войны» – сцена казни: мужчина с завязанными глазами, которого вот-вот казнят трое французских солдат. Непревзойденно владевший мастерством передачи тональных контрастов, Гойя использовал белый цвет бумаги, обрамленный густой горизонтальной штриховкой, для изображения освещенной одежды мужчины. Этот офорт и картина Гойи «Третье мая 1808 года в Мадриде» тремя годами ранее послужили одним из источников вдохновения для картины Мане «Казнь императора Максимилиана». На офорте стволы мушкетов палачей вылезли на правые поля листа. Ужасно, что приговоренный к казни мужчина их не видит – ему мешает повязка, – но мы видим. С присущей ему лаконичностью Гойя подписал картину: Y no hai remedio («Никто не поможет»).

«Прекрасно и отвратительно»[270], – такой вердикт Гюго оставил в своем дневнике той ночью.

Узнав о поражении Луарской армии своего друга Гамбетты, Эдуард впал в отчаяние. В этом поражении он увидел крушение последней надежды. Он теперь постоянно был голоден. «Очень жаль, что мать не пожелала запастись провизией, – писал он Сюзанне. – Здесь нечего есть»[271]. Все сильнее давило и отсутствие каких-либо вестей. К 7 декабря в город вот уже как три дня не прилетали голуби. Два дня спустя распространились слухи о том, что вот-вот начнется давно ожидаемая прусская бомбардировка – огромное количество пушек Круппа вывозили из Версаля и устанавливали по периметру парижских укреплений. Эдуард сумел пережить свой краткий боевой опыт, однако в общем его здоровье было подорвано, и вдобавок он мучился от загадочной травмы ноги. Через несколько дней после неудачной «большой вылазки» он подал прошение о переводе из артиллерии в генеральный штаб. «Служба в артиллерийских войсках была слишком тяжела, – писал он Сюзанне. – Так что не волнуйся, я буду в безопасности и смогу все увидеть»[272].

Тем временем к середине декабря Берта окончательно замкнулась в себе. Ее здоровье сильно ухудшалось по мере того, как зима становилась все суровее, а еды становилось меньше. Родители были серьезно обеспокоены и больше, чем когда-либо, сожалели, что согласились с ее решением остаться в Париже. «Мы очень нервничаем и весьма опечалены, – писала Корнели Эдме и Ив 15 декабря. – Берта меня очень беспокоит. Кажется, у нее начинается чахотка. На прошлой неделе она потеряла сознание. Почти два месяца она неплохо питалась и выглядела довольно хорошо; теперь все это сошло на нет»[273].

Хуже всего была неопределенность. «Мы не видим причин, по которым это должно быстро закончиться, – писала Корнели. – Париж не сдастся, пока возможно держаться. Народ начинает страдать, но он очень мужественен, и те, кто выступает за капитуляцию, составляют лишь незначительное меньшинство. Общее мнение таково, что мы действительно могли бы продолжать в том же духе еще пару месяцев. Очевидно, что, если оборона продлится так долго, пострадаем мы все»[274].

Хотя умеренные в окружении Трошю убеждали его просить мира, он знал, что пруссаки откажутся предложить приемлемые условия, а любой признак уступки их требованиям разожжет в Париже радикальный протест. Поэтому пока ему приходилось держаться. Париж, в конце концов, еще не был завоеван. Люди по всему миру восхищались его непоколебимой стойкостью.

Тем не менее ситуация со снабжением, если смотреть на нее непредвзято, позволяла сделать прогноз: хлеба для гражданского населения хватит не дольше чем до 15 января, а для армии – до 31 января. Поэтому Трошю приготовился к новой вылазке на северо-восток. Утром 21 декабря, когда вся окружающая местность была окутана туманом, объединенные силы регулярных войск, франтирёров и морской пехоты двинулись на восток от Сен-Дени к Ле-Бурже. Температура замерла на уровне 14