Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

увековечить идеи войны и завоеваний прошлой императорской династии, которые не одобряются республиканской нацией». Как символ она «не соответствовала… гармонии всеобщего братства, которая отныне должна преобладать между нациями». Ее присутствие сделало «Францию смешной и одиозной в глазах европейской демократии». Он просил разрешения, заключил Курбе, «открутить эту колонну»[214].

В итоге его просьба была отклонена. Приоритеты изменились, и представление Курбе о «гармонии всеобщего братства» быстро теряло актуальность. И все же Курбе продолжал свою работу, перевозя произведения искусства из Елисейского дворца и других мест в Лувр на хранение. «Венера Милосская» была перенесена в подвал префектуры полиции на острове Сите. В самом Лувре укрепили окна и нагромоздили по периметру мешки с песком. Для Курбе и его коллег-республиканцев было совершенно удивительно видеть эту «главную эмблему французского наследия»[215], как метко описала Лувр искусствовед Холлис Клейсон, освобожденной от ига имперского контроля. И все же на любителей искусства всех политических взглядов вид Лувра в окружении мешков с песком производил тревожное впечатление.

В конце сентября жители Парижа все еще сомневались в том, что из города им не выбраться. Вместе с тем в глубине души все понимали это – хотя внешних доказательств пока не имелось. Возможно, тяжелее всего свыкнуться с этим было тем, кто, как и Берта, имел возможность уехать, но не воспользовался ею. Не одна Берта оказалась в таком затруднительном положении. И все же, когда она, запертая в родительском доме, размышляла о своих обстоятельствах, вспоминала о своей дорогой сестре на побережье Нормандии и солдатах, оккупировавших ее мастерскую, на нее накатывали приступы тревоги.

Полеты воздушных шаров за пределы города давали надежду. 29 сентября из Парижа вылетел тройной аэростат под названием «Соединенные штаты», созданный из двух старых воздушных шаров, удерживаемых на расстоянии стержнем с маленьким воздушным шаром между ними. В трех корзинах находилось около 55 кг писем, а также газеты и правительственные депеши. На следующий день в полет отправилась «Селеста» – воздушный шар, приспособленный для научных целей молодым искателем приключений Гастоном Тиссандье. Этот полет также оказался успешным, хотя посадка возле Дрё (примерно в 80 км к западу от Парижа) не обошлась без происшествий – Тиссандье сломал руку. Тем не менее он добрался до Тура, где ему было поручено создать центр связи.

То, что начиналось как причудливая мечта Надара, теперь превратилось в парижскую Воздушную почту. «Нужно совсем не иметь головы на плечах, чтобы не признать огромное значение того, что было достигнуто, – писал Гюго Надару. – Париж окружен, блокирован, отрезан от остального мира! – и все же с помощью простого воздушного шара, простого воздушного пузыря, Париж снова вступает в общение с остальным миром»[216].

Самой важной фигурой, покинувшей город до прихода пруссаков, был Тьер. Пусть он и был орлеанистом и склонялся к конституционной монархии, новое республиканское правительство нуждалось в нем. Из всех тогдашних государственных мужей он в большей степени заслуживал доверия – это был прагматичный, патриотичный, умудренный возрастом и опытом политик. Он не всегда был тактичен, но зато весьма проницателен. Поэтому Трошю и Фавр попросили именно его заручиться иностранной поддержкой в любой форме – будь то дипломатическое давление или даже угроза военного вмешательства. Они, как и сам Тьер, знали: чем дольше будет продолжаться война, тем хуже будут условия мира. Пруссия уже одержала почти полную победу. Только внешнее давление могло заставить Бисмарка пойти на компромисс.

Тьер был готов попробовать. 12 сентября он вылетел из Парижа в Лондон, где теперь было много французских беженцев (в их число вскоре войдут Моне и Писсарро). Встретившись с британским премьер-министром Уильямом Гладстоном, Тьер не получил особой поддержки – только обещание, что Великобритания убедит Бисмарка встретиться с Фавром. Ничуть не смутившись из-за неудачи, 18 сентября он отправился в Вену через Тур, Турин и Венецию, прибыв в австрийскую столицу 23-го числа. Через пять дней, в тот же день, когда французские войска, державшиеся у Страсбурга, окончательно капитулировали, он через Варшаву прибыл в Санкт-Петербург.

Тьер был невысоким, невзрачным мужчиной с густыми, коротко стриженными волосами, характерной грушевидной головой, которая становилась мишенью для политических карикатуристов, и слегка обвисшими щеками. Он говорил с провансальским акцентом и носил большие очки в проволочной оправе, за которыми мерцал немного удивленный, но очень проницательный взгляд. Родители Берты, разделявшие политические взгляды Тьера, были хорошо с ним знакомы и восхищались им в течение многих лет. Он также считался прототипом Эжена де Растиньяка, одного из центральных персонажей цикла романов Бальзака «Человеческая комедия».

В 1833 году Тьер женился на шестнадцатилетней дочери своей давней наперсницы Эвридики Дон. Эвридика, на три года старше Тьера, почти наверняка была его любовницей. Однако она уже была замужем за очень богатым биржевым маклером Алексисом Доном, который был намного старше ее и которого убедили финансово поддержать политическую карьеру Тьера. Таким образом, цель свадьбы 1833 года с дочерью Эвридики заключалась в том, чтобы дать прикрытие подлинным отношениям между Тьером и женщиной, которая теперь стала его тещей. В 1869 году, вскоре после свадьбы Эдмы Моризо, Эвридика умерла, оставив Тьера безутешным.

Даже после его восхождения на политический Олимп к Тьеру всегда относились как к изгою – особенно это касалось высшего общества. Он был близким доверенным лицом Марчелло, подруги Берты и ее образца для подражания. Он окружил себя женским обществом и любил иметь при себе драгоценные предметы. Поддержка мужа Эвридики позволила ему расплатиться с долгами, а на то, что осталось, приобрести большой дом на площади Сен-Жорж, который он продолжал заполнять картинами, бюстами, статуэтками, бронзой и фарфором. Посетители описывали его кабинет как «маленький музей». Во второй половине дня он обычно посещал более официальные парижские музеи. Помимо занятий журналистикой и юриспруденцией, в молодости он также попробовал себя в художественной критике.

Будучи поклонником британской системы конституционной монархии, Тьер ненавидел как потенциальных деспотов, так и тех, кого он называл la vile multitude (фр. «презренная толпа»). Он горячо верил в свободу печати, утверждая, что, «если вы лишаете нацию свободы печати, вы делаете ее глухой и слепой»[217]. Он предупреждал об «огромной опасности»[218], которую представлял племянник Бонапарта. Это предупреждение едва не стоило ему жизни. Во время переворота, устроенного последним в 1851 году, Тьера вытащили из постели и отправили в тюрьму Мазас[219]. Он был освобожден, но приговорен к ссылке: так же, как Виктор Гюго и тысячи других людей, которых самопровозглашенный император считал угрозой. Когда восемь месяцев спустя Тьеру разрешили вернуться во Францию, он оказался отстранен от политической жизни.

Таким образом, у Тьера было достаточно оснований не доверять Наполеону III, однако