Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

и, в последнее время, Карл Маркс («Капитал» был опубликован на немецком языке в 1867 году, но французский перевод увидел свет не раньше 1872–1875 годов, по частям). Одним из видных лидеров этой группы был Луи Огюст Бланки. Группу больше всего поддерживали во внешних округах Парижа – особенно в Бельвиле и Монмартре, – а Наполеон III жестко подавлял ее деятельность с помощью полиции, цензуры и прочих репрессивных мер.

К 1870 году республиканцы, как умеренные, так и радикальные, контролировали местные органы власти не только в Париже, но и в большинстве других крупных французских городов. И все же Франция на 70 % оставалась сельской страной, и среди сельского населения уровень поддержки Наполеона III и желания защищать католическую церковь оставался довольно высоким.

Война оказалась именно тем, что Наполеону III было нужно. К примеру, конфликт с Пруссией мог бы пробудить достаточно патриотического пыла, чтобы объединить все пять политических групп. Быстрая победа, если бы она была достигнута, укрепила бы престиж императора, всколыхнула бы воспоминания о триумфах его дяди и стерла бы из памяти нации позор недавнего фиаско в Мексике.

Таким образом, необходимость войны обосновывалась логически, хотя и не без доли цинизма. Нужно сказать, что самого Наполеона III подобные доводы так и не убедили. Однако его жена, Евгения, оказалась горячей сторонницей войны – тем более что запутанный инцидент, послуживший ее причиной, был связан с ее родной Испанией. После очередной революции испанцы искали претендента на престол[167], и одним из главных кандидатов стал некий принц Леопольд. Францию это не могло не волновать, потому что Леопольд был представителем династии Гогенцоллерн-Зигмаринген, младшей ветви германского рода Гогенцоллернов, к которому принадлежала королевская семья Пруссии. Притязание на испанский престол означало для Франции возможность расширить свое влияние на Испанию. Присутствие же на троне пруссака не только положило бы конец этим амбициям, но и нарушило бы и без того шаткий баланс сил в Европе. Поэтому Франция запротестовала с такой силой, что Пруссия – с почти слышимым вздохом – сняла кандидатуру представителя Гогенцоллернов.

Наполеону III и Оливье этой победы было вполне достаточно – император сомневался, что прямая война с Пруссией закончится победой Франции. Однако снятие прусского кандидата не удовлетворило ни Евгению, ни сторонников войны во французском правительстве, каковых было большинство. Франция и Пруссия вступили в опасную игру государственных амбиций. Желая превратить слегка неуклюжую поправку Пруссии в унизительное отступление, Франция встала в позу крайнего возмущения, требуя, чтобы Пруссия гарантировала, что подобное больше никогда не повторится.

Отто фон Бисмарк, министр-президент Пруссии, увидел в этом возможность. В течение многих лет он работал над созданием великой Германской империи, которая могла бы бросить вызов господству Франции в Европе. Он видел, что война может укрепить связи между независимыми немецкоязычными государствами, склонив чашу весов в сторону объединения. Таким образом, обращая удар противника против него самого, он использовал чрезмерное напряжение Франции, чтобы заполучить свой судьбоносный момент – момент, который катастрофически затянется вплоть до XX века.

Прусский король Вильгельм, которому тогда было уже за семьдесят, не хотел вступать в войну с Францией. Он охотно согласился на снятие неоднозначной и потенциально спорной кандидатуры Гогенцоллернов. Однако он отказался дать французам гарантии, которые они требовали, потому что разглядел в этом требовании то, чем оно и являлось на самом деле – преднамеренную провокацию. Франция уже добилась того, что хотела, и хватит с нее!

Французы неизбежно интерпретировали отказ иначе. Если верить им, Вильгельм оказался вовлечен в вопиющее предприятие по расширению влияния своего королевского рода; и теперь его попытка притвориться, что он здесь ни при чем, выглядела бесчестно. Тем временем Бисмарк и генерал Мольтке искали способ извлечь выгоду из этой незначительной дипломатической перебранки. Они отредактировали вежливый, но твердый отказ Вильгельма, обострив его, превратив почтительную сдержанность в резкий пренебрежительный отказ[168]. Эта версия – печально известная как «Эмсская депеша» – была обнародована для французской публики. Опубликованная телеграмма произвела, по знаменитому выражению Бисмарка, «эффект красной тряпки на галльского быка»[169].

Уловка не сработала бы, если бы Франция не хотела войны. Но она хотела, и вот улицы Парижа взорвались патриотическим негодованием. В раздробленной нации вспыхнул не только гнев на Пруссию, но и ностальгическое стремление к военной славе. Предварительная гипотеза о том, что война может объединить страну, мгновенно подтвердилась.

Эдуард Мане тоже был сторонником войны. Его друг Антонен Пруст, который вскоре будет назначен секретарем Гамбетты, вспоминал настроение Мане накануне войны в Café de Londres, где также присутствовал Гамбетта. Мане «сделался мрачным и сосредоточенным», – писал Пруст. «Нарушив как-то свое молчание, он вступил… в ожесточенный спор, грозивший плохо кончиться. Он не допускал критики военных действий и особенно заступался за солдат… Если причиной являлась порочная политика Империи, следовало покончить с ней, а не оскорблять армию. Гамбетта соглашался с ним»[170].

Тьер и Гамбетта были едва ли не единственными противниками войны. Тьер публично осудил фарс, который к ней привел. Однако как патриот и прагматик он в частном порядке заверил Наполеона III, что если война будет объявлена, то он ее поддержит. Тьер знал, что casus belli (лат. «повод для войны») слаб и что война изолирует Францию. «Вам хочется, чтобы вся Европа заявила, что, хотя суть конфликта устранена, вы решили пролить реки крови ради проформы?»[171] – спрашивал он. Несмотря на разницу в возрасте более сорока лет, Гамбетта был солидарен с политиком.

Но никто больше его не слушал. Французам казалось немыслимым, что их гордая и богатая нация может проиграть войну этой «выскочке» Пруссии. Отвечая Тьеру, недавний пацифист Оливье сказал, что принимает войну с «легким сердцем» (правда, тут же поспешил уточнить: «Я имею в виду, с сердцем, не обремененным раскаянием, а уверенным сердцем»[172]), – об этом заявлении он впоследствии сильно пожалеет.

Франция объявила войну 19 июля, вскоре после закрытия Салона 1870 года. Парижане были в восторге. «Бульвары кишели толпой, люди потрясали факелами, кричали: “На Берлин! На Берлин![173]”» – писал позже Золя в своем романе «Разгром»[174].

Французская императорская армия так и не дошла до Берлина. После проведенной кое-как мобилизации она собралась вдоль границы в Эльзасе и Лотарингии. Почти полмиллиона солдат из Пруссии и союзных немецкоязычных государств уже находились там, а еще почти 1,2 миллиона – в казармах, всего в нескольких минутах езды на поезде. Германские войска отличались лучшей организацией и налаженным снабжением, и в целом они значительно превосходили французские – не только в численности личного состава, но и в количестве тяжелой артиллерии.

Половина резервистов, призванных Францией, не смогла даже добраться до назначенных им полков, а поспешное планирование привело