Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Тем временем 110 000 французских солдат вступили в ожесточенный бой со 190 000 пруссаков при Сен-Прива, к северо-западу от Меца. Понеся огромные потери, французы были вынуждены отступить, оставив Базена и его армию в ловушке в Меце и лишив их возможности участвовать в дальнейших боевых действиях. Менее чем через две недели пруссаки окружили Седан, город в 250 км к северо-востоку от Парижа. Наследник престола, четырнадцатилетний сын Наполеона III, сопровождал отца на поле боя, однако теперь его поспешно увезли в безопасное место – сначала в Бельгию, а оттуда в Англию. В Париже отчаянные попытки проложить телеграфный кабель по дну Сены от Парижа до Руана закончились неудачей – пруссаки, предупрежденные французским коллаборационистом, обнаружили и перерубили его. Страну охватили параноидальные настроения. Толпа набрасывалась на всех, кого считала подозрительными или принимала за шпионов. В середине августа был арестован молодой дворянин-фермер из отдаленного района департамента Дордонь – его заподозрили одновременно в республиканских взглядах и сотрудничестве с пруссаками, после чего местные жители растерзали и сожгли его.

Седан, впоследствии породивший ностальгический миф о патриотической доблести, на деле был местом национального унижения. Для французов битва при Седане стала самой позорной страницей в истории всей войны: в этом кровопролитном, жестоком сражении, продлившемся целый день, 250 тысяч пруссаков начали решительное наступление на 100-тысячную французскую армию. Самые ожесточенные бои развернулись в городке Базей, в трех с небольшим километрах от Седана: отряд французских пехотинцев в охваченном огнем городе держал оборону, укрывшись в небольшой гостинице. Король Вильгельм с вершины холма наблюдал, как французская кавалерия совершает героические и тщетные атаки на близлежащем участке открытой местности. Говорят, что он пробормотал «Храбрые ребята!», глядя, как ее методично уничтожают его собственные войска.

Наполеон III, скрывавший смертельную бледность под румянами, провел бо́льшую часть того дня, разъезжая верхом взад и вперед, не то надеясь вызвать дух своего дяди, не то просто напрашиваясь на пулю. К концу дня ни одна пуля так и не поразила его, но он знал, что битва проиграна. Он составил письмо королю Вильгельму: «Господин мой брат! Не имея возможности погибнуть вместе со своими войсками, мне остается лишь отдать свою шпагу в руки Вашего Величества. Остаюсь, добрый брат Вашего Величества, Наполеон».

Поражение французов при Седане ознаменовало конец Второй империи. Когда третьего сентября в Париж пришло известие о поражении, это было похоже, как позже вспоминал Золя, на «второй удар грома». Поначалу утренней телеграмме с сообщением о капитуляции не поверили. Однако уже в четыре тридцать дня императрица получила подтверждение от мужа. Разгневанная, она возмущалась его бездарностью и извергала желчный поток ругательств. «Она была бледна и страшна, – писал один наблюдатель, – с жестокими глазами, сверкающими от гнева, и искаженным эмоциями лицом».

На улицах один слух сменялся другим, еще более нелепым, но в конце концов правда взяла верх. Гонкур описал в своем дневнике всеобщее смятение, «удрученные лица… осажденные газетные киоски и тройное кольцо читающих газеты вокруг каждого газового рожка»[179]. Вскоре испуг сменился гневом. По всей столице срывали и разбивали изображения императорских гербов. Толпы, наводнившие улицы, внезапно приобрели зловеще целеустремленный вид.

Евгения просидела всю ночь без сна, переживая печальную правду поражения. К утру она поняла, что ей грозит смертельная опасность. Делегация приехала к ней во дворец Тюильри, чтобы убедить отречься от престола. Она отказалась, но этот отказ уже не имел смысла – слишком стремительно развивались события. Полмиллиона человек хлынули на площадь Согласия, толпа окружила и Вандомскую колонну на одноименной площади, как будто бросая вызов этому символу наполеоновского триумфа.

Одновременно было созвано заседание Законодательного корпуса; депутаты готовились объявить о конце империи. Толпа ворвалась в зал заседаний, а затем – в Отель-де-Виль, и вскоре при ярком солнечном свете Леон Гамбетта и Жюль Фавр (юрист и политик, пытавшиеся противостоять перевороту 1851 года) провозгласили республику. Все произошло очень быстро. Генерал Трошю, который совсем недавно присягал на верность императрице, покинул свой кабинет в Лувре, выехал, чтобы присоединиться к праздничному параду. Вскоре после этого он был назначен президентом нового Правительства национальной обороны; Фавр – вице-президентом и министром иностранных дел; Гамбетта – министром внутренних дел. В кратчайшие сроки были освобождены все политзаключенные.

Трошю отправился сообщить генералу Паликао, что Франция снова стала республикой, империи пришел конец. Но генерал, убитый горем, почти не слышал его: он только что получил известие о том, что его сын был убит при Седане.

Кураторы Лувра, упаковывавшие картины для вывоза в Брест, уже перешли к шедеврам Клода и Пуссена, но в какой-то момент их работа была остановлена. Толпа снаружи казалась слишком буйной и непредсказуемой, чтобы рисковать.

Между тем Евгения поняла, что ее время истекло. Меттерних, австрийский посол, и Костантино Нигра, его итальянский коллега, вывели ее из дворца через галереи Лувра. Единственной картиной, которая все еще висела на стенах – она оказалась слишком большой, чтобы ее можно было вывезти, – был «Плот Медузы», мрачная и драматичная работа Теодора Жерико, изображающая отчаяние потерпевших кораблекрушение. Евгения испуганно замерла перед ней – словно на секунду отождествляя себя с героями картины, – прежде чем побежать дальше.

На улице ее тут же посадили в экипаж вместе с компаньонкой, мадам Лебретон. Две женщины, которым некуда было идти, пробирались, петляя, по извилистым улицам Парижа, надеясь, что им придет в голову хороший план. Через несколько часов Евгения вспомнила о своем стоматологе, американце по имени Томас Эванс. В его доме они наконец обрели убежище. Рано утром следующего дня Эванс тайно вывез их из Парижа. Чтобы проехать через городские ворота, где стража теперь пребывала в полной боевой готовности, императрица выдала себя за душевнобольную, которую везли к родственникам в сельскую местность. Группа поспешила в Довиль, где Эванс убедил владельца шестидесятифутовой яхты «Газель» переправить Евгению через Ла-Манш. Все еще не смирившись с происходящим, она горько плакала, поднимаясь на борт яхты, которая отнесла ее через бурное море к острову Уайт, а оттуда, в конце концов, в Гастингс, где бывшая императрица воссоединилась со своим сыном.

Императорский дворец в Тюильри освободили в четыре часа пополудни в день побега Евгении. Теперь на его стенах мелом было написано «Достояние народа», а все вензели N – уничтожены. Проспект Императора (Avenue de l’Empereur) переименовали в проспект Виктора Нуара (Avenue Victor Noir) – в честь журналиста, в начале этого года застреленного двоюродным братом Наполеона III, принцем Пьером Наполеоном Бонапартом.

Пруссаки начали наступление на Париж сразу