Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

платье» демонстрировало решительный крен в сторону стиля, который немного позже станет известен как импрессионизм. Берта написала работу чрезвычайно легкими мазками – местами сквозь них проглядывают переплетения холста. Берта почти полностью убрала полутона и тени, словно приняла близко к сердцу настойчивое утверждение Мане о том, что для него, как выразился Джон Ревалд, «свет представляется таким единым, что одного тона достаточно для его передачи и что предпочтительнее, даже если это кажется грубым, резко переходить от света к тени, чем нагромождать оттенки, которых глаз не видит и которые ослабляют не только силу света, но и окраску теней, подлежащую выявлению»[156].

Следуя своему собственному совету и вдохновленный недавним появлением в галереях Лувра натюрморта Шардена с изображением бриоши, Эдуард написал свою[157]. В таких картинах он, казалось, был на высоте: его мазки были невероятно уверенными, а его чувственная, любящая удовольствия натура проявилась в полной мере. Тем летом он много виделся с Бертой и через полтора года после долгих и выматывающих сеансов для «Балкона» убедил ее снова позировать для него – на этот раз для одиночного портрета и без сопровождения. В результате получился один из его лучших портретов – он так и назвал его, «Отдых». На картине Берта отдыхает на глубоком мягком диване, на стене позади нее изображена ксилография Утагавы Куниёси[158]. Она сидит, слегка развернувшись влево и опершись на локоть. Ее руки с тонким пальцами раскинуты в стороны, в правой лежит закрытый веер. Одетая в белое платье, она выглядит физически расслабленной, и все же поза кажется неустойчивой, что придает картине несколько эфемерный характер, заряженный эротической энергией на грани приличия.

Увы, в неоднозначных отношениях Берты с Эдуардом появилась еще одна проблема. Во время прогулки по Салону, открывшемуся в мае, Берта допустила оплошность, познакомив его с симпатичной сестрой Маргерит Карре, Валентиной. Мане мгновенно влюбился и даже не пытался этого скрыть. Он «загорелся нарисовать ее в своей студии» и докучал Берте, чтобы она привела Валентину позировать для него. «Мне не очень понравилась эта идея, – писала Берта Эдме, – но, если он что-то задумал, это должно произойти немедленно»[159].

В конце концов Карре – красивая, полная женщина с тонкими чертами – дала свое согласие. Она позировала Мане в саду дома Моризо на улице Бенджамина Франклина. На ней было белое платье с юбкой каскад, на шее – черная лента, на груди – черный бант. Позади нее на траве лежит брат Берты Тибюрс. Вся эта идея с картиной возмутила мать Валентины, которая потребовала прекратить сеансы, прежде чем картина была закончена. Она была достаточно наслышана о Мане и его скандальных работах. Художнику ничего не оставалось, как заменить Валентину на Эдму, как раз вернувшуюся в Пасси на лето. Он даже вписал в сюжет новорожденного ребенка Эдмы в коляске. И все же черты лица Валентины Карре проглядывали в получившемся собирательным лице героини картины. Это полотно с его чистыми красками и поразительной свежестью благодаря трактовке наружного освещения, плакатной плоскости и грубой резке композиции по краю холста входит в ряд шедевров раннего импрессионизма[160].

Глядя на эту картину, невозможно догадаться, что на улицах за садом Моризо, когда жаркие дни сменялись ночами беспорядков, накалялись страсти. Существовавшее до сих пор общественное согласие стремительно рушилось.

Часть II. Осада Парижа

Глава 6. Объявление войны

Во второй день 1870 года, в год краха империи, Наполеон III – ко всеобщему удивлению – назначил одного из своих самых ярых противников, Эмиля Оливье, министром юстиции и де-факто премьер-министром. В 1860-х годах Оливье был постоянным гостем на вечерах в доме Мане. Эта дружба началась в 1857 году, когда Эдуард, его брат Эжен и Оливье вместе оказались в Италии. Братья Мане показали депутату-республиканцу Венецию, а позже, когда они снова встретились во Флоренции, их дружба окрепла еще сильнее. В Венеции троица нанесла визит Карло Каттанео, активисту и философу, сыгравшему активную роль в итальянском восстании против австро-венгерского правительства – одном из ключевых событий европейских революций 1848 года. Первым произведением искусства в жизни Мане, которое тот представил публике под своим именем, была дружелюбная карикатура на Оливье, опубликованная в либеральном антиклерикальном журнале.

Наполеону пришлось долго уговаривать Оливье принять назначение. И все же тот был республиканцем скорее умеренным, чем радикальным. Так же, как Мане верил, что ему удастся реформировать Салон изнутри, Оливье полагал, что сможет более эффективно повлиять на ситуацию, находясь внутри имперского режима. Так что кончилось все тем, что он принял предложение. Для Наполеона III же назначение Оливье было частью более масштабного плана. Император хотел задобрить своих противников-республиканцев, недовольство которых все усиливалось; делать это он планировал, ускорив кампанию либерализации, начатую в предыдущем году. По иронии судьбы Оливье вступил в должность в начале 1870 года с пацифистской повесткой. Его целью было разоружение во всей Европе. «Как же это наивно», – саркастически хмыкнул тогда политик Адольф Тьер. Он, не будучи ярым сторонником войны, тем не менее понимал важность политики сдерживания. «Чтобы рассуждать о разоружении при нынешнем положении в Европе, нужно быть глупцом, причем неосведомленным глупцом»[161], – сказал он. Но все же в конце июня Оливье пребывал в оптимистичном настроении: «Не было такого периода, когда поддержание мира было гарантировано прочнее»[162].

Вскоре, однако, риторика двух политиков резко изменилась. Всего несколько недель спустя Оливье, словно глашатай судьбы, громко провозгласил неизбежность войны против Пруссии. Тьер тем временем оказался чуть ли не единственным голосом, умолявшим Наполеона III избежать военной мобилизации. Он был убежден, что война станет прологом к катастрофе.

Напряженность в отношениях между Францией и Пруссией нарастала в течение многих лет. Пруссия была возмущена постоянными угрозами со стороны Франции на западе и России на востоке. В течение всего XIX века, несмотря на внутренние политические потрясения, Франция оставалась сильнейшей военной державой на континенте. Однако к 1870 году эта мощь уменьшилась. Способы ведения войны менялись – и французские военные не поспевали за ними. Пруссаки раньше французов поняли, насколько важно для мобилизации и переброски сил развивать железнодорожную сеть. Кроме того, у них была более многочисленная и развитая артиллерия. Некоторые преимущества – в том числе новая мощная казнозарядная винтовка системы Шасспо, которая была эффективнее прусского аналога, – были и у французов, но в целом в этом аспекте они серьезно отставали.

Более глубокая проблема Франции напоминала инфекцию в открытой ране. Это был разрыв между военной машиной и гражданским обществом, которое она была призвана защищать. Наполеон I продемонстрировал