Человек государев 8 - Александр Горбов

— Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

— Что означают эти флажки, Иван Карлович? — осторожно спросил я.

— Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, — помолчав, ответил Корш. — Подчеркну — возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

— Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься — вызову.

* * *

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

— Чаем угостишь?

— Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

— Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни-че-го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был — так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет — не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая — что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

— Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

— Однако.

— Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто-то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? — оживился Захребетник. — Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

— А полиция что говорит? — спросил я.

— Полиция! — Ловчинский фыркнул. — Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? — Володя поморщился и понизил голос. — Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка — и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься — и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.

«Ещё интересней, — хмыкнул Захребетник. — Прямо заколдованное место. Отводит глаза, как цыганка на ярмарке».

— По Чернову есть новости, — продолжил Ловчинский, расправившись со вторым пирожком. — Свидетель нашёлся: дворник видел, как он в переулок забегал. Он-то и городового позвал, когда увидел, что наш оборотень над телом стоит. По времени выходит, что Чернов просто не успел бы её убить. Любой толковый адвокат дело развалит за четверть часа, да и других улик против него нет. Будем выпускать?

— Погоди пока, — покачал головой я. — Он у нас в подвале сидит? Вот пусть ещё поскучает. Парень молодой, горячий. Выпустим — начнёт сам убийцу искать, по-волчьи, нюхом. А мы пока даже не понимаем, откуда у этой истории ноги растут.

Ловчинский прищурился.

— Думаешь, всё это может быть провокацией? Чтобы волколаков взбаламутить?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но история слишком мутная, чтобы рисковать. Чернов пусть сидит в нашем уютном подвале. Кормят там хорошо, газеты ему приносят. А мы будем искать убийцу.

— Логично. — Ловчинский потянулся за третьим пирожком и спросил: — Слушай, а откуда такие вкусные пирожки? Пекарню новую нашёл?

— Василиса принесла. Подкармливает нас, — я улыбнулся.

— Да? — Володя задумчиво прожевал. — Надо и нам в следственный отдел даму взять. А то как Цаплин в лабораторию переехал, у нас даже чаю не допросишься. Одичали совсем: вчера спохватились в семь вечера, что пообедать забыли.

— Вам не дама нужна, а денщик. Или секретарь. Чтобы чай приносил и на обед приглашал.

— Ага, секретарь! — Ловчинский всплеснул руками. — Если он на официальной должности будет, Колобок его в тот же день посадит отчёты вместо нас писать, а не чай носить. Ты не представляешь, Миша, каким он тираном оказался! Такой тихий был, пока мы все вместе в одном кабинете сидели. А как начальником отдела стал — клещом впивается, чтобы бумаги вовремя оформляли. Вконец испортился человек!

Мы посмеялись, допили чай, и Ловчинский отбыл восвояси. Я закончил с бумагами и тоже поехал домой.

* * *

Ужинали мы в этот раз с Зубовым вдвоём. Ирина Харитоновна расстаралась: щи, жаркое и её коронные расстегаи. Гусар, впрочем, ел рассеянно, а когда подали десерт, не выдержал:

— Вообрази себе, Миша, на меня представление в полк пришло. Из Тайного приказа!

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну». Пишут: оказал содействие в деле государственной важности, благодарность, и всё такое прочее. И к награде представили! Меня наш генерал к себе вызвал, смотрит поверх бумаги и говорит: «Что же ты, голубчик, в армии передумал служить? В Тайный приказ решил перейти?» А я ему: никак нет, ваше превосходительство! Сам, говорю, не ожидал, что так получится. Случайно оказался свидетелем нехорошего дела, счёл долгом чести помочь уничтожить преступников. И знать не знал, что это Тайный приказ врагов государя берёт.

— А он что?

— Смягчился. Ну, говорит, тогда хвалю. Молодец, показал честь мундира и гусарскую удаль. Быть тебе, говорит, ротмистром — можешь шить новый мундир!

— Поздравляю! Заслуженно.

— Да было бы с чем. — Зубов вздохнул с выражением мировой скорби на лице. — Это же теперь эскадрон под начало дадут. Ответственности