Семнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

— Я жив? — прохрипел парнишка.

— Это я тебя спрашиваю? А чего я на Петра похож? Не, не похож. У того должна быть борода седая, а я вон безбородый. Ладно, хватит валяться, Егорий… м… а как у тебя отца звали?

— Касьяном. Касьяном батьку зовут. Почему звали? Что он помер? — вскочил пацан.

— Ничего не знаю, я просто хотел тебя по имени отчеству назвать. Ты теперь не ученик при монастыре Егорка, ты теперь очень могущественный лекарь Егор Касьяныч. Нда, хреново звучит. В общем, ты теперь сильный лекарь и народу тебя нужно звать по имени отчеству. Таких как ты по пальцам одной руки можно пересчитать. Я вообще двоих знаю — ты, да я. Да мы с тобой. Пошли к народу. Можешь ходить, а то меня в первый раз шатало?

Егорка сделал шаг и, споткнувшись заплетающимися ногами, упал в снег рыльцем.

— Ничего. Обвыкнешься. Вставай.

Событие двадцать девятое

— Княже, там у ворот князь Ростовский Андрей Фёдорович с двумя десятниками ратников стоит. Долбят в ворота.

Воевода Яромир ни разу не встревожен на первый взгляд. И без пафоса и надрыва обо всём этом вещает. Гости типа пожаловали.

— Не пущать. И Демида мне пришли, не к спеху, как найдёте, так пусть и придёт. Я ещё полчаса занят буду.

Занятие так себе по важности, если сравнивать с ссорой с соседом по коммунальной квартире — Ростову. Коська собрал всех, кто знает латынь и разные прочие языки и пытался уяснить, смогут ли они нормально без вывертов перевести привезённые мастером по монете и братом Константином книги на русский язык. Карла Кантора спрашивать бесполезно, он на русском языке выучил пока десяток слов и все они про приём пищи. Обед, там, мясо, там, брод, ай, хлеб, там. Илья, который купец, русский знает и чуть немецкий. Его мать Анна знает немецкий лучше, и русский вполне и даже несколько молитв на латыни из детства помнит. Преподобный Пафнутий чуть знает греческий и тоже несколько молитв на латыни. Вроде есть в Сретенском монастыре брат Иоанн, который владеет греческим на среднем уровне и тоже несколько слов знает на латыни, но монастырь как бы вражеский и к тому же монась приболел. Не, лечить его Касьян свет Иванович не собирался. Там монастырь и там лекарей учат, вот пусть они и лечат. Последний знаток — это раздобревший до неприличия брат Константин. Он не хуже Карла Кантора знает латынь и не хуже отца Пафнутия греческий, но он дуб дубом в математике и астрономии. Он медикус, травник, аптекарь.

Чуть отдельно есть ещё Язеп, но Коська ему дать указание переводить книги на русский не может. Это он у него ученик, а не наоборот. Опять же русский Язепа страдает кучей огрехов.

— Мы знаете, как сделаем. Карл, ты читаешь кусок текста на латыни и переводишь матери Ильи на немецкий. Она переводит на русский и один из монасей, что выделит отец Пафнутий записывает на черновик. Это всё палочкой на глине. Потом то же самое делает брат Константин. Затем я сравниваю оба кусочка текста правлю и только тогда переписчик в Петровском монастыре записывает это на пергамент. Ну и рисунки из книг перерисовывает.

— Я тоже проверю оба текста, — всё же решил принять участие в просвещение Руси Язеп.

— Вот и замечательно. Так мы точно эту математику и астрономию осилим.

— На пергамент? — Карл Кантор как прилежный ученик первоклассник руку вытянул.

— А что, есть альтернатива… можно на чём другом. Я бумаги вообще ещё не видел.

— В Кракове можно купить листы китайской бумаги и в Риге тоже.

— Да? Ну в Ригу Илья может съездить следующей зимой. А у нас пока только пергамент. Потом пергамент надёжнее бумаги… наверное.

Коська как все нормальные попаданцы хотел производство бумаги освоить, но времени на эксперименты точно не было, всё время воевать приходится, а не прогрессорством заниматься. Вот может этой осенью, как солома появится, можно будет попробовать, ну если опять какая война не начнётся.

— Княже, они не уходят, продолжают в ворота стучать, — минут через пятнадцать опять Яромир нарисовался.

— А Демид где? Я же сказал его позвать, — Коська на ночь планировал артподготовку провести. Импровизированные лафеты готовы. Люди готовы, он сам в душе тоже готов. Без этого урока разговаривать с «братом» не о чем. Кто тут сила нужно показать до разговора, а то он может не в то русло свернуть. Потом уже стрелять не по деревянным воротам придётся, а по живым людям.

— Тута я, княже, — послышался из-за спины воеводы голос каптенармуса, — Нашим пищали выдавал.

— Вот это и хотел сказать. Ты пальни там в воздух из пары пищалей. Поближе к ратникам Андрея этого Фёдоровича. Только в них не попади. Не нужен нам Индо-Пакистанский инцидент.

— Паки…

— Точно. Не нужен. Пальни. Потом расскажешь, чем сердце успокоилось.

Бабах. Бабах.

Вообще кремлик у него дэцильный, побольше, конечно, чем в Менске, но всё одно до настоящего Кремля не дотягивает. Но у этого Фёдоровича всё же меньше.

Да, блин, вот как тут прогрессорством заняться⁈

— Княже там игумен Сретенского монастыря подошёл к воротам. Преподобный Варфоломей посохом в ворота стучит.

— А ратники и князь? — Демид как-то голову повесил.

— Чего?

— Там как стрельнули у воев лошади понесли. Двое упали, по ним копытами прошлись. Утащили их. Нет больше никого.

— Ну, давайте преподобного, послушаем.

Событие тридцатое

Глядя вслед уходящему игумену Коська озадачено чесал затылок нестриженный. Давно пора бы, но здешняя мода, что ли, предписывала ходить с длинными до плеч волосами. Ну, хотя он теперь не в Москве, а тут он законодатель мод. Его обычно Сашка подстригала. Пришлось для этого купить на рынке ножницы. Ну, наверное, это были ножницы. Потом из них Коська попытался сделать что-то похожее на привычные ему. И оказалось, что легче сделать новые, чем перетачивать старые. А точнее — переделывать. Коська нарисовал обычные два конца, два кольца и по середине гвоздик.

— Тонкая больно работа. Я заготовки из того железа, из которого твои ножницы сделаны откую, а потом иди к мастерам, пусть они доделывают, — Игнат за такую тонкую работу не взялся.