Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов

Хулагидов – были уже мусульманскими и не помнили о своем языческом прошлом. Чагатайский улус распался на западную и восточную части (Чагатай и Могулистан) и в итоге оказался под властью Тимура, потомки которого перебрались в Индию под именем Великих Моголов.

В XVI веке Средней Азией овладели узбеки, создавшие два ханства: Бухарское и Хорезмское (Ургенчское, потом Хивинское). При Абдулле-хане в Бухарское ханство входил и Хорасан. Позже узбекское государство в лице династии Джанидов ослабело и на равных существовало с кайсаками, которым принадлежали Ташкент и Фергана, а потом и с калмыками, разгромившими кайсаков и вытеснившими киргизов. Калмыков, в свою очередь, разгромили китайцы, после чего среднеазиатские народы осели на тех местах, где они находятся сейчас. К XVIII веку положение в Средней Азии определяло соперничество Китая и России, которые поделили зоны своего влияния, больше в пользу России.

В XVIII веке узбекские ханства пришли в упадок, и началась межклановая борьба между разными узбекскими родами. Степные кочевники разорили Хиву и бухарскую область, Самарканд практически перестал существовать. На власть претендовали ходжи, считавшие себя потомками самого Пророка. В XIX веке узбекские ханства снова окрепли под управлением разных кланов: в Хиве правили Кунграты, в Бухаре – Мангыты, в Коканде – Минги. Они подчинили себе кайсаков и киргизов и взимали с них дань, построив для этой цели в степи множество крепостей.

Россия путала кайсаков с киргизами и не особенно стремилась принять в свое подданство эти дикие, как считалось, народы. Только в середине XIX века с продвижением русских войск на юг начали заключаться договоры о подданстве с кайсаками, киргизами, узбеками и в последнюю очередь туркменами, бывшими по сути кочевым народом и не имевшими никакой государственности.

19. Поэт и суфий

Джами делал все то же самое, что и другие, но по-своему. «Пятерицу» Низами он переиначил на свой лад, написав не пять, а целых семь поэм (или «семь престолов», как их назвали позже по числу звезд в Большой Медведице). Все его крупные произведения насквозь пропитаны суфизмом. В «Даре праведных», традиционном сборнике бесед и притч, он восхвалял суннизм и суфизм, одновременно посылая проклятия на власть имущих, которые роскошествуют за счет войн и грабежей. «Чтобы построить дворец, ты истребляешь целый город, – возмущался он, обращаясь к некоему неправедному царю. – Твоего сокола кормят курами, отнятыми у старухи».

Вместо волшебных сказок из «Семи красавиц», которые не интересовали серьезного поэта, он создал «Четки праведных» – суфийское руководство по спасению души («Рассмешить удрученного лучше, чем подарить ему вьюк сахара»), а вместо «Хосрова и Ширин» – «Йусуфа и Зулейху», переделанную на исламский манер историю о прекрасном Иосифе и жене Потифара. В кратком содержании она звучит так: обезумевшая от любви Зулейха пытается совратить Йусуфа, получает отказ и клевещет на него, после чего от горя превращается в слепую старуху. К концу поэмы она раскаивается, принимает ислам, снова молодеет и становится женой Йусуфа. Эта мелодраматичная любовная история, написанная с безупречным мастерством, имела огромную популярность и стала источником многочисленных подражаний – при том, что суфии понимали ее не как земную страсть, а как любовь дервиша к Аллаху.

Была у Джами и своя «Лейла и Маджнун», тоже немного переделанная и с иначе расставленными акцентами. Ее концовка характерна для суфийской лирики. После встречи с Маджнуном Лейла предупреждает его, что поедет обратно той же дорогой. Вернувшись через несколько недель, обнаруживает Маджнуна стоящим на том же месте – с птицами, свившими гнездо у него на голове. Однако свою возлюбленную юноша уже не узнает: его любовь перешла все земные пределы, и материальная оболочка Лейлы перестала иметь для него значение.

«Книга мудрости Искандера» больше, чем какая-либо другая поэма Джами, изобиловала философскими наставлениями. Часть из них подавалась от имени самого македонского царя, другая – от разных греческих философов: Пифагора, Сократа, Платона, Аристотеля, Гиппократа. В книге был представлен пестрый калейдоскоп событий, пересыпанный многочисленными вставными рассказами, красочными описаниями и большими порциями суфийских назиданий.

Сверх положенного пятикнижия Джами написал еще две поэмы: «Золотую цепь» и «Саламана и Абсала». Первая – это философский трактат в стихах, а вторая – большая аллегорическая притча, доказывающая преимущество небесной любви над земной.

20. Берберские пираты

В то время пираты заводились на море так же просто и естественно, как разбойничьи банды – на суше. Ряды корсаров (от итальянского corso и французского corsaire) быстро пополняли оставшиеся не у дел наемники, бродяги, беглые преступники и авантюристы всех мастей. Это были люди не столько «без страха и упрека», сколько без совести и принципов: они умели только воевать и убивать, и пиратство служило для них логичным продолжением военной карьеры.

На воде заниматься разбоем было намного легче и удобней, чем на земле. Средиземное море не принадлежало никому – это была нейтральная территория и в то же время поле боя. Бесконечные войны создавали хаос и анархию, где каждый лидер имел ровно столько влияния и власти, на сколько у него хватало смелости и сил. Морской простор располагал к свободе, а проходившие вдоль берегов многочисленные торговые пути сулили богатую добычу.

В пользу корсаров говорило и то, что занятие пиратством не лишало их славы и почета, а наоборот – нередко способствовало их приобретению. Мусульманские династии Магриба обладали сильной армией, но слабым флотом, и морские банды во многом восполняли этот недостаток. Граница между пиратами и регулярной армией стиралась: корсары служили правителям и участвовали в войнах, а войска наемников отбивались от рук и грабили население не хуже разбойников. Многие пираты со временем превратились в знаменитых адмиралов, осыпанных наградами и почестями и решавших судьбы целых государств.

В XII–XVIII веках отправлявшийся в плавание путешественник имел примерно одинаковые шансы утонуть и попасть в плен к пиратам. В последнем случае у него имелись три возможности: выкуп, рабство или смерть. Немало известных людей прошли пиратские тюрьмы и невольничьи рынки – достаточно вспомнить конкистадора Педро де Кандия или Мигеля де Сервантеса. В XVI веке в одном только Алжире томились в плену десятки тысяч европейцев. Обращение с ними, если верить рассказам, было бесчеловечным и в то же время сугубо деловым. Пленников держали в огромных подземельях, допрашивали и регистрировали, выясняя, кто из них может заплатить выкуп. Платежеспособных оставляли в тюрьме до получения выкупа, а остальных продавали на невольничьих рынках. Мужчин отправляли в галерные рабы, на стройки или в мастерские, женщин отдавали в гарем и прислугу.

Даже те, за кого родственники и близкие давали деньги, порой ждали освобождения годами и