Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

— Это просто песня, — сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. — Отдохновение души. Попробуй, дорогая.

Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.

Попробовала.

Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.

— Вот это вкус… — выдохнула она. — Что это?

И зачерпнула снова — уже без всякой брезгливости.

Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.

— Клянусь бочкой лучшего вина! — проревел Елизаров, размахивая ложкой. — Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!

Угрюмый ел молча, но я видел — он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.

Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья — тот самый, что ворчал про ожидание — ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.

Я нашел глазами Зотову.

Она ела медленно — ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули — едва-едва.

Пробило, — понял я. — Даже её пробило.

Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски — мол, вкусно, правда?

И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.

Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.

За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:

— Варь, а ещё дадут?

— Это только начало, — Варя вытерла ему щёку. — Впереди ещё четыре блюда.

— Четыре⁈ — Сенька округлил глаза. — Я столько не съем!

— Съешь, — хмыкнул Петька. — Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.

Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника — та самая надменная дама в бархате — наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.

Еда сделала своё дело. Она всегда делает.

Голодный человек — враг. Сытый — потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…

Он твой.

Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший — но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.

Я кивнул ему.

Первый раунд — наш.

— Убираем! — скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. — Готовьте паштет. У нас две минуты.

Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.

Дарья и её команда работали слаженно — подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.

Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди — каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.

За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:

— Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?

— Четверых, — Угрюмый пожал плечами. — Пятый сам в реку свалился.

— Ха! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка — она и есть драка!

— Согласен.

Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.

За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена — та самая надменная дама в бархате — больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:

— … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри — нежнейшая…

— Мой муж трижды пытался узнать рецепт у официантов! Говорят — бесполезно, такое не повторить…

Правильно говорят, — подумал я. — Без закваски и точной температуры — никак. Но пусть мечтают.

Пришло время паштета.

Дарья вынесла первый поднос — шелковистая печёночная масса на поджаренных гренках, веточка зелени и рубиновые капли брусничного соуса. За ней вышли ещё трое официантов с такими же подносами.

— Что это? — Кожевенник ткнул пальцем в тарелку. — Печёнка?

— Паштет из утиной печени с брусникой, — ответила Дарья, расставляя приборы.

— Печёнка, — повторил он скептически. — Ну-ну.

Подхватил гренку. Откусил и замер с открытым ртом.

— Это не печёнка, — выдохнул он. — Это… я не знаю, что это.

— Как шелк, — подсказала жена, уже жуя свою порцию. — На языке тает.

Реакция была не такой бурной, как на суп, но она все равно была хороша. Люди ели молча и сосредоточенно, смакуя каждый кусочек. Даже Елизаров притих — а это само по себе чудо.

Я посмотрел на стол у окна, где сидели Варя с детьми и Зотова.

Маша что-то шептала женшщине на ухо, прикрывая рот ладошкой. Зотова слушала серьёзно, как будто ей докладывают важные государственные сведения, потом так же серьёзно ответила. Маша просияла и захихикала.

Сенька уже расправился с паштетом и теперь смотрел на пустую тарелку с выражением вселенской скорби:

— Варь, а ещё можно?

— Нельзя. Впереди ещё три блюда, лопнешь.

— Не лопну!

— Лопнешь, — сказала Зотова невозмутимо. — Я однажды видела мальчика, который не послушался. Очень неприятное зрелище было. Очень.

Сенька вытаращился на неё, пытаясь понять — шутит или нет. Зотова смотрела с каменным лицом.

Потом уголок её рта дрогнул. Сенька расхохотался, и маленький Гриша рядом с ним тоже захихикал, хотя явно не понял шутку.

Она им нравится, — понял я с удивлением. — Главная язва города нашла общий язык с детьми.

Варя поймала мой взгляд через зал. В её глазах читалось изумление: она не понимала, как это работает, но видела результат.

Паштет сменился рыбой — судак в пышном золотистом тесте, с белым соусом и печёным луком. После плотного паштета нужно что-то лёгкое, освежающее, чтобы подготовить желудки к главному удару.

Я позволил себе выйти в зал.

— Судак по-орлийски, — объявил негромко. — Тесто должно хрустеть, мясо — таять. Если что-то не так — скажите.

Посадник посмотрел на меня с интересом:

— Сам проверяешь каждое блюдо?

— Повар, который не пробует свою еду — не повар, ваше превосходительство.

Он хмыкнул и вернулся к рыбе.

Через минуту по залу прокатился вздох удовольствия. Судья поднял руку:

— Можно ещё соуса?

Один из официантов метнулся к нему с соусником.

— Благодарю, — Судья кивнул почти дружелюбно. — Расторопный.

Его жена — молчавшая весь вечер — вдруг подала голос: