Дорога тянется по кругу - Алина Евгеньевна Пожарская

Генка говорил о внешности, а Тэму казалось, что эта странная ловушка сознания распространилась на его жизнь с Нинкой в целом. Всё тогда было прекрасно.

Когда он месяц доставал проходку на «Ак Барс» – «Салават» и не пошёл на матч. Нинка спросила тогда: тебе что важнее – хоккей или я? И смысла идти уже не было. Он бы всё время думал о том, что хоккей ему важнее, что он скотина и что её потерял.

Когда она в каждой ссоре напоминала ему про мать. «Ты несправедлива», – говорил он. «А у тебя мать пила, – отвечала она, – и что?» «При чём тут это?» – спрашивал он. «А ни при чём, – пожимала она плечами. – Просто твоя больная тема. Я защищаюсь как могу». «Это подло», – замечал он. «Зато работает. Ты ещё хочешь спорить? Нет? Вот и славно». Вот так мать поспособствовала миру в их союзе. Споры почти закончились.

Когда на неё напали парни с её двора и Тэм после профилактической беседы с ними отправился в травмпункт. «Романтично, – заметил пожилой врач, оглядывая его фингалы. – Мой Михандрий вчера в похожем образе домой явился. Сказал, что соседка подговорила на неё накинуться – как бы. Хахеля испытать хотела. Мой-то дурак уж год за ней бегает. Нинка-блондинка, змея…»

Друзья, да тот же Генка, твердили ему: беги! Он не слышал. Жалел их – им было неведомо.

Решение настигло внезапно – изначально он ведь пришёл к ней поговорить. Бог с ним, с хоккеем, с матерью и фингалами. История с докладом оказалась – нет, не последней каплей, а ведром холодной воды.

Теперь он всё видел. Морок рассеялся. Нет, видеть не надо, было – и ладно. Он умеет направлять мысль туда, куда ему нужно. Думал, что разучился, но сейчас всё возвращается на места. Нет, не так: ничто и не уходило. Словно вернулся после полугодового отсутствия, а в комнате всё по-прежнему. Только пыль бы смахнуть.

Он будет жить. И единственной отдушиной ему станет наука. Да, эта мысль всё равно лезла в голову и мушкой мелькала в глазах. В конце концов, если любовь оказалась болотом, в котором не тонут, а сходят с ума, а сумасшествия он боялся больше, чем одиночества, то…

Что ж, тогда пусть так и будет. Наука. Она не тронет его рассудка, потому что пострадать от науки может лишь дилетант.

Это тоже было решением. Но уже не решением-чувством. А решением-мыслью. Такие решения всегда в человеческой власти.

Как и добровольное одиночество.

* * *

Нинка брела вдоль дороги. Зима как-то быстро уступила хлипкому мартовскому солнцу, и не требовалось кутать голову.

Всё было кончено.

Вернее, кончилось-то ещё тогда, в декабре, у неё дома, когда он ушёл и не возвращался.

Но сейчас она перешла и эту грань. У неё чужой паспорт и новое имя. Та девочка наверняка бы не злилась, если бы знала, каково Нинке сейчас и что её ждёт.

Живот тянуло, и хотелось сахара – не чего-нибудь сладкого, а именно сахара, чтобы грызть его и слышать скрежет зубов. Или тогда уж соли… Это теперь неважно.

Она как раз собиралась ему рассказать. Но он опередил её.

«Мы не поговорим».

Почему она не могла чуть-чуть подождать? Почему узнала о беременности только после того, как стёрла с лица земли научную работу Тэма? Может, успей она ему рассказать, он бы сам никуда не поехал?

Конечно, был ещё способ заставить его остаться. Самый надёжный и самый жёсткий. Рассказать о себе. О том, что он может не застать её, когда вернётся. Тэм ведь не знал и этого. Нинка не хотела быть жертвой в его глазах.

У судьбы свои шутки. А у Нинки? Презумпция невиновности.

Она остановилась посреди шоссе.

А что это вообще значит – презумпция? Ей всё равно не верят. Выходит, что только на бумаге это и несёт смысл. А в жизни – полный бред.

Возле неё притормозила пучеглазая «Волга». Нинка уже и забыла, что они существуют.

– Ты откуда? – спросил курносый парень в зелёной бандане, слегка морщась от пыли и хорошего настроения.

– Ниоткуда, – ответила Нинка. Но это прозвучало не грубо, а как секретный код, по которому парень мог опознать своего. Девочка из ниоткуда, и только.

– Садись, – он мотнул головой. Бандана явно помешала привычному жесту: прибивала волосы ко лбу и вискам.

Она никогда не боялась садиться в попутки. Даже сейчас, когда, казалось бы, больше причин себя поберечь. Но она об этом не думала. Не думать о том, о чём до́лжно, – её проклятье и её талант.

– Тебя как звать? – спросил парень. Перегнулся через неё и от души хлопнул дверцей, потому что у Нинки закрыть дверцу как следует не получилось.

– Ксюша.

Пора привыкать.

Парень удивлённо засмеялся.

– А меня Ксен! Правда, не по паспорту…

«Меня тоже не по паспорту. Но об этом ты не узнаешь».

– Так что мы, считай, тёзки, – прибавил он.

Странно, он вроде старше Тэма, но настолько непосредственнее, что…

«Тэм и Нинка» для неё звучало почти как «Сид и Нэнси». Правда, Тэм её убеждений не разделял.

– Ты сейчас как Чебурашка в том анекдоте про Гену: «Мы мчались по дороге» расслышал как «Мы мчались по сосиске», – смеялся он, глядя на неё снизу вверх: Нинка сидела у него на коленях. – Да и вообще, хватит лепить из меня кого-то, кем я даже в прошлой жизни быть не мог.

– Почему не мог? Вы же не застали друг друга…

– Для реинкарнации нужно больше времени, – приводил Тэм железный аргумент.

…Она вгляделась в парня за рулём: под банданой отросшие светлые кудри. Позже он расскажет ей, что на тот момент дембельнулся, и она удивится, насколько быстро он успел обрасти.

Нинка всегда подбивала Тэма отпустить каштановую гриву до плеч, но он упорно стригся. Объяснял это тем, что пытается отойти от карикатурного образа ботаника и быть суровее.

И она его любила.

А теперь около неё сидел парень с причёской, как ей нравилось, с прозвищем, которое безупречно перекликалось с её новым именем.

Конечно, глупо сейчас что-то загадывать, размышлять, строить планы. Особенно строить планы.

Но дело не в планах, дело в иронии. Кто бы мог подумать, что жизнь окажется чуть хитрее, чем она, Нинка, способна сочинить. И грустнее намного.

Отец Тэма как-то рассказывал ей про своего друга, тоже учёного, у которого пожилые родители хотели внуков. Но внуков не было.

Учёный этот работал где-то на Севере. А дядю Ильяса она могла найти: он всегда