Дорога тянется по кругу - Алина Евгеньевна Пожарская

Она покивала. Добавить или возразить было нечего.

– Федь!

Они обернулись. На пороге квартиры стоял Тэм.

– Останься.

Федя рассеянно пощупал бурую корку на мушкетёрских усах.

– Как скажете, – сдалась Ася. – Пойду школоту подберу. Удачи.

Она развернулась и спустилась к Юле с Игорьком. Сверху хлопнула дверь.

– Ну что, орлы, – сказала Ася, – остались мы с вами одни. Кроссовка, давай, что ли, у меня перекантуешься. Юльку проводим и пойдём.

– А можно мне тоже? – вдруг попросила Юля.

– Перекантоваться? Да я-то что. Погоди, только у меня раскладушка всего одна.

– А я в прихожей на коврике, – ввернул Игорёк.

– Да помолчи, драчун-мученик. Ты на раскладушке, а Юлька у меня валетиком на матрасе. Нормально. Вот только родители, Юлька, бузить не будут? Столько ж случилось…

– Не, – отозвалась Юля. – Они… не проинформированы.

– Циничная ты, Алексеевна, – поморщилась Ася. – Ладно, напиши им тогда, что ли.

* * *

Облака плотно залепили небо так, что не видно было даже их контуров. Земля – тоже аскетична: листья зачем-то убрали, а снег ещё не выпал. Всё стало каким-то невыносимо обнажённым. Город снимал покровы.

– Абзац. – Это Игорёк умудрился втиснуть весь день в одно слово.

– Я, ребят, не знаю, что делать, – признала Ася. – И никто не знает.

– Мне поговорить с ним? – предложил Игорёк. Имел в виду, конечно, Федю.

– Да нет, не надо. Хоть ты и дурачелло, ты тут ни при чём. Всё гораздо глубже. Боюсь, даже я не до конца это понимаю.

Юля всю дорогу до трамвая молчала. Она острее других переживала то, что случилось с подругой. Ася легонько толкнула её в плечо.

– Алексеевна, не вешай брови. Что говорила Вика на лестнице?

– Почти ничего, – ответила Юля. – Точнее, совсем ничего. Не могла.

Ася прищурилась, пытаясь разглядеть номер трамвая вдали.

– Вике просто нужно было, – начала она, – чтобы от неё отстали. А вообще мы разошлись так, что тупее не бывает. Но, наверное, по-другому и нельзя. Все в шоке. Тэм в шоке. Я в шоке. Марина что-то там себе придумала и свалила в Казань – тоже, видимо, в шоке. Федя в шоке и с разбитым носом. Кроссовка в шоке, да истерит ещё.

Игорёк хотел что-то возразить, но сделал лицо Безумного Шляпника и промолчал.

В трамвае ехала всего пара человек.

– Тёть Ась, – Игорёк, несмотря на пустоту в салоне, остался стоять, уцепившись за крюк под трамвайной крышей, – а гитара у тебя есть?

– Ну есть, а что?

– Вот и славно. У меня тут аскеры[9] в наличии, познакомились в какой-то поездке. К ним и примкну.

– Ты ещё и аскать умеешь? – изумилась Юля. Игорёк развёл руками:

– Я вообще чемоданчик с сюрпризами.

Ася надела шляпу и критически посмотрела на него.

– Так, чемоданчик. Это ты решил у меня до весны прописаться?

– Пока всё не устаканится. Я так решил. Можно?

Трамвай подъезжал к остановке. Ася резко подтянулась на поручне вверх.

– Ну чёрт с тобой, аскер-дебошир, оставайся. Родителей тоже предупреди. А вообще я тобой восхищаюсь. А, Юльк?

– Да. Я тоже.

На этой героической ноте они вышли из трамвая и направились в Асин двор под рыжий свет фонарей и гул товарищей за гаражами.

* * *

Асина кухня часто исполняла роль пристанища для отчаянных и отверженных. Здесь были чай, кофе и крекеры – не только специальные для Алтая, но и обычные человеческие.

– Всё ведь разрулится? – уточнил Игорёк, разглядывая свою чашку. Ася, видимо нарочно, дала ему красную чашку в крупный белый горошек, как для какого-нибудь первоклашки.

Она снова стала домашней. Юля привыкла видеть её такой: у них дома учительница английского даже не надевала тапочек. Так и сидела, в чёрных Фединых носках на размер больше, и задвигала байки про «комплекс обджект».

Ася положила оба локтя на стол.

– Посмотрим. Сейчас мы пока заляжем на дно. Переждём вечер, а там видно будет. Я это начала, я постараюсь и закончить.

Глава 21

Игорёк остановился у подъезда и ещё раз оглядел двор. День начинался с тех же тяжёлых облаков, но всё, что он видел, будто светилось из-за хрупкого слоя снега. Словно кто-то напортачил в фотошопе, выкрутил яркость и контрастность до предела. Было девять утра.

Игорёк вздохнул, напоследок поводил носом, повращал глазами, будто пытаясь проветрить их тоже, и открыл дверь в подъезд.

Ася до сих пор дрыхла в комнате. Игорёк потрепал по загривку Алтая, вернулся на кухню, где стояла его раскладушка, поднял жалюзи и облокотился о подоконник.

Странно: вроде первый снег, ранний, октябрьский, и чище снега не будет, но…

Это не белизна. Возможно, потому, что слой тонок и ещё видны капоты машин и шершавая трава ядовитого цвета. А может, всё из-за неба: воздушно-облачного и в то же время громоздкого. Как в той шутке про пуд пуха и пуд железа.

Сердце уже не ныло. Наверное, благодаря новому снежному дню. А скорее, чувство долга просто заглушало всё остальное.

Ну да, не очень романтично, но по крайней мере он не грустит. Он здесь ещё нужен, и нужен бодрый, а не в унынии.

Но всё-таки…

Чистый лист, с которого всегда клянёшься начать заново, безупречно белым не бывает. Вот снег. Он непривычно рябит и слепит – это да. Но белым он станет ещё не скоро: когда наметёт жирный слой да солнце выглянет…

А пока – серая грусть.

Из комнаты послышалась ленивая возня. Игорёк подошёл к двери и просунул в неё голову, повиснув на косяке.

– Ку-ку!

– Сам такой, – прогудела Ася в подушку. Она не встала, просто перекатилась со спины на живот. Получилось ещё депрессивнее, чем было.

– Вставать-то будешь, бесштанная команда? – спросил Игорёк.

– Кроссовка, отвянь. – Но тут на него уставился её левый глаз. Правая половина лица всё ещё утопала в подушке. – А Юлька где?

– В школу её с утра отправил. Всё по красоте. Надо ж мне карму почистить, а то сам путягу прогуливаю уже какой день.

Ася успокоилась и снова стала недоступна миру.

– Тётя Ася, – не выдержал Игорёк. – Давай продирай глазёнки. Я турку на кухне нашёл. Продирай, пей кофе, и будем думать, что делать.

– Ничего не будем.

– Это как?

– Ничего не будем, – повторила Ася, демонстративно закрыла глаза и захрапела.

– Э, ты чего? Сестра, мы её теряем…

Игорёк ещё с минуту глядел на это безобразие, потом подошёл к Асе, присел рядом с ней на корточки – с натяжкой можно было сказать «у лица», поскольку лицо погрязло в подушках, – и тихонечко заговорил:

Одна в темноте ты лежишь в этот час

На старой