Род человеческий - Робер Антельм

краю матраца. Пощупал ящичек, куда убирал свой хлеб. Открыл, взял последний кусок. Потом снова сел и достал из кармана нож. Я не сводил с него глаз. Движения его были неторопливыми, уверенными, столь выверенными, будто он видел то, что делает, так же хорошо, как я его. Он как будто распался надвое.

Слепой открыл нож, разрезал хлеб на три части. Рене все писал. Я не сводил глаз с трех кусков хлеба и с его закрывавших их ладоней. Он ощупал их, чтобы понять их величину. При этом молчал. Это было невыносимо. Чего он ждал? Щупал куски хлеба. Страшное зрелище.

Вдруг он протянул один из них. Я схватил. Затем другой – я толкнул в спину Рене. Тот повернулся. Ладонь слепого дрожала, хлеб был зажат между указательным и большим пальцем. Лицо Рене исказила гримаса. Он взял хлеб.

Слепой так ничего и не сказал; его лицо не изменилось. Силен. Прямо как мать.

Я отрезал себе маленький кусочек. Рене тоже, и слепой. Сначала мы не смотрели друг на друга, каждый ел сам по себе, но каждый ощущал одно и то же.

Я жевал медленно. Хлеб был черствый. Я жевал, жевал всем телом. Взяли Кёльн, не взяли – я жевал. Когда там кончится война – через два месяца или через год, – я жевал. Я понимал, что голод не отпустит, что я всегда буду голодным, но я жевал, что и следовало делать, только жевать.

Хлеб пропитался моей слюной, на языке образовалось месиво. Я не сводил глаз с того куска, что держал в руке. Потом стал глотать, маленькими-маленькими порциями, то, что было во рту. Это тянулось долго.

А потом вдруг во рту все закончилось. Я на миг застыл. Затем отрезал кусочек поменьше, но перед тем, как отправить его в рот, посмотрел на тот, что оставался в руке. Потом снова начал жевать

Рене тоже замер; посмотрел на свой кусок, потом на мой, потом снова на свой. Я тоже посмотрел на его кусок. Мы наблюдали друг за другом, старались подладиться один к другому в ходе пережевывания, чтобы не остаться ни с чем, когда другой еще будет жевать.

Слепой свой хлеб кончил, он съел его просто так, огромными кусками, не жалея. После чего лег и вытянулся.

Я не двигался; жевать – это как крепко спать. Вскоре в руке останется только нож. Хлеба больше не будет, хлеб, его не сотворишь, нигде не найдешь, тут ничто не поможет. Даже хлебные крошки, хлеб, что остается на столе после обеда, хлеб, который не едят иные женщины, хлеб из мусорного ведра, завалявшийся где-то, жесткий, как камень, хлеб – его не придумаешь. Я подождал с минуту, размышляя, не разрезать ли последний кусок на два маленьких кубика. Не знал, как поступить.

Рене сказал:

– Нет и не будет.

И проглотил последний кусок.

Я не стал резать свой хлеб пополам. Подумал, что лучше будет, если под конец во рту окажется кусок побольше. Я долго его жевал, боясь пошевелиться, а потом стал растирать языком по нёбу и щекам; кусок развалился и наконец пропал в моей глотке.

Нож остался в правой руке. В левой больше ничего не было. Ни кусочка. Можно было поискать на полу, поскрести, вообразить себе этот хлеб во всех формах, в которых им разбрасываются, – представить его в виде жестких корок, которые едят куры, или тех, на которых рассыпают отраву для крыс, или в виде крошек, что сметают со скатерти после обеда или стряхивают с брюк, вставая из-за стола, – его все равно не было. Жевать больше было нечего. Не было ничего пожевать. Ничего. Никакое другое слово не передает эту нехватку чего бы то ни было: ничего. И вот уже снова наваливается голод. От него не страдаешь, нигде не больно, но тебя изводит мысль о хлебе, о четвертинке, о пятой части каравая. Голод – это наваждение.

Когда нас привели во Френ, мы два дня ничего не могли есть; а через несколько дней даже крошки подбирали.

То же самое в Бухенвальде: сначала есть не хотелось. Потом незаметно стали припрятывать хлеб. Когда кто-нибудь из знакомых, у кого его было навалом, отдавал тебе половину супа, ты чувствовал себя богачом, а день сразу становился удачным. По утрам, получив хлеб, намазывали его маргарином, делали бутерброды и тут же их съедали, но нас еще не изводила эта мысль, что пройдет несколько мгновений, и хлеба не будет. Голод был сносным; словно ореол, внутри которого было еще не слишком плохо.

Все началось здесь, в Гандерсхайме. По сравнению со здешним бухенвальдский суп был просто объедение. Правда, нельзя сказать, когда в точности это началось. Голод побеждал исподволь, тайком и теперь стал наваждением. Когда столяр возвращается из кухни с ведром картошки, все смотрят только на это ведро, больше ничего не видят. Надо принять решение не смотреть, а это требует сил.

Теперь мы спешим получить хлеб и боремся с собой, чтобы сохранить кусочек на вечер. Когда к нему притрагиваешься, даже еще до того, как притронешься, понимаешь, что он недолговечен, и тебя угнетает мысль, что ты должен его съесть. Хлеб, в отличие от красоты или плоти, не старится, он долго не живет, его назначение в том, чтобы его уничтожали. Он обречен еще до рождения. Я мог бы произвести подсчеты, какое количество хлеба мне нужно уничтожить, чтобы прожить пять, десять лет… Между нами и нашей смертью высятся горы хлеба, тянутся года-хлеба́…

Появление кусочка хлеба – залог некоего обнадеживающего будущего. Потребление хлеба – это потребление самой жизни: тебя снова отбрасывает к риску, пустоте, хрупкости каждой секунды.

Нам следовало бы на него смотреть, беречь его – словом, уметь ждать. Будь у нас такая возможность, спрятать маленький кусочек в деревянный ящичек за матрацем, и можно было бы жить спокойно. Но его почти никогда не спрячешь. Даже если такое произойдет, товарищ, что мигом проглотил свою пайку утром, почувствует себя уязвленным: «Дурак, что оставил хлеб. Я свой съел сразу, теперь о нем можно не думать. Меня бесят эти придурки, режущие свою пайку на маленькие кусочки, на такие кубики. Это недостойно человека. Я нарочно откусываю нормальные куски. Так хоть что-то чувствуешь, когда ешь, а после все выбрасываешь из головы».

А вечером он не сводит глаз с куска, оставленного товарищем. У него ни крошки, а у того кое-что есть; в его глазах он трус, ловчила, который капитализирует свой хлеб; ему хотелось бы думать, что тот не