Род человеческий - Робер Антельм

широко раскрытые глаза, неподвижные. Время от времени что-то бормочет. Тело в одиночку борется с горячкой. Ничего нельзя сделать. Остается только смотреть, как горячка доделывает свое дело. Ничего нельзя сделать, но и стоять вот так тоже нельзя. Как будто стоишь и смотришь, как на твоих глазах тонет человек. Многие бредят, мечутся на койках. Товарищ, который служит санитаром, пытается их успокоить. Что-то тихо им говорит. Большего он сделать не может. Он понимает, что почти все вот так и умрут перед ним. Он помогает им сходить помочиться; он не одергивает их, если они начинают ругаться; но они редко ругаются. Иногда даже отдают ему свой хлеб. Благодаря хлебу легочников и умирающих у него чуть покруглее лицо, чем у тех, кто работает.

Да, больные получают свой хлеб, вплоть до самой смерти. Те, у кого сильная горячка, сразу его не съедают. Прячут под изголовьем матраца. Если кто-нибудь решится стащить хлеб у больного, все сочтут, что это столь же отвратительно, как украсть молоко у младенца. Мало кто на такое способен. Но когда приходишь в Revier и видишь, как больной, чьи дни или даже часы сочтены, держит в руке хлеб, держит рассеянно, будто и думать забыл, что у него в руке хлеб, что такое хлеб, то от него не отведешь глаз. Кусок засох. Он стал намного желтее утреннего хлеба. Больному он уже ни к чему, это ясно. А это страшно, страшно для хлеба. Больной еле держит его в своих пальцах. Это верный знак, что он скоро умрет. Он один из нас, один из здешних, но хлеб ему больше не нужен.

Санитар и те, кто поздоровее, они всё видят, но к этому хлебу не притронутся. Ждут. Теперь, когда он того и гляди умрет, это свято, это даже не молоко младенца, это – наследство. Может, он завещает этот хлеб, который ему дают эсэсовцы, что его убивают.

Если больной умрет, никому не передав свой хлеб, найдется тот, кто возьмет его первым. Но чаще всего это увидят другие. Спор будит недолгим, вполголоса, ведь матрац умершего в двух шагах.

– Он тебе его не давал, поэтому делись.

И тот, кто взял хлеб, поделится – на двоих, на троих, на всех главных спорщиков, или же глухо скажет:

– Это был мой товарищ, хлеб отходит ко мне.

– Мне он тоже был товарищем, – попытается сказать свое слово кто-нибудь еще. Но первый, если он решил оставить хлеб себе, если он слишком голоден, если он слишком надеялся, что никто не увидит и не придется испытать разочарования от того, что надо делиться, первый пожмет плечами и оставит хлеб себе. Уж он его не отпустит, спрячет в карман. Он понимает, что спор не будет долгим, ведь в двух шагах лежит мертвый товарищ.

Тот, с кем я пришел повидаться, не был тяжелобольным. Я сел на край матраца. Его сосед по койке – француз, политический – как раз умирал. С другой стороны перегородки доносятся песни; сегодня воскресенье. Подходит санитар; наблюдает за агонией. Другие больные тоже не сводят глаз с умирающего.

С него сняли пилотку; лицо все в поту.

– Нет, Кёльн еще не взяли. Но дело не в Кёльне. Дело идет. Недолго осталось. Будь уверен, скоро попьем кофе со сливками у стойки.

Это для моего не слишком больного товарища я так стараюсь. Он улыбнулся и ответил: «Да, недолго осталось. Они скоро всё возьмут…»

Умирающий постанывает. Слышится его дыхание. Мой товарищ смолкает, потом смотрит на соседнюю койку, показывает мне на нее головой и говорит: «Они могут всех нас поубивать, его они поимели. Но моей шкуры им не видать. Я всегда говорил: я выкарабкаюсь». Умирающий корчится на своем матраце; по лицу струится пот. Похоже, его шкуру они действительно поимели.

Остальные больные говорят шепотом. Мой товарищ слегка приподнимается.

– Здесь невыносимо, – говорит он. – Они дают нам только жижу. Не доливают – литра никогда не будет. Хлеба тоже не додают.

Стон умирающего усиливается. За перегородкой по-прежнему поют три-четыре зэка. К стону примешиваются звуки песни, запах мочи. Бедняга корчится из последних сил. Лицо расплывается, черные глаза запали. Товарищ говорит мне тихо, медленно: «Знаешь, мы все равно их задавим, за-да-вим».

Мертвых в Гандерсхайме пока еще немного. Первым был один француз. Рисковый парень. Часто по утрам голым по пояс ходил умываться во двор, а ведь была осень, начинались холода. Бронхопневмония – и готово. По приказу эсэсовцев мертвеца перенесли на склад, что напротив собора. Он пролежал там три дня. Начал разлагаться. Два товарища умершего вызвались его похоронить.

Дело было вечером; шел дождь, потеплело. Они завернули его в одеяло и положили на носилки.

С ними пошел старик, который присматривал за нами, когда мы работали в карьере, винтовка висела у него на плече, в руке был фонарь. Мы столкнулись с шествием, когда возвращались с завода. Три человека: двое несли мертвого, третий охранник. Еще бы одного, и была бы настоящая процессия. Но эсэсовцы не позволили бы. Важно, чтобы мертвец не стал знаком. Важно, чтобы мертвецы исчезали незаметно, здесь нет крематория. Наша естественная смерть никого не волнует, это как сон или как сходить поссать, но важно, чтобы она не оставляла следа. Ни в нашей памяти, ни в нашем пространстве. Важно, чтобы место, где находится мертвец, не было обозначено.

Два товарища решили похоронить его в лесу неподалеку. Вернулись где-то через час. Вымокли под дождем. Все их окружили. Один из них – он был из Эна, на севере, – грел ладони о котелок супа, который только что получил. Другой хлебал свой суп и, похоже, не торопился. Он подносил котелок к самому рту, чтобы на пару согреть лицо.

– Далеко ходили? – спросил кто-то.

– Да в лесок, – ответил товарищ. Он замолчал и отхлебнул супа. Все ждали. Он продолжил, глухим голосом:

– Выкопали яму, положили его туда.

Опять остановился и больше не отхлебывал, держал котелок прямо перед собой.

Кто-то опять спросил:

– А ты помнишь, где точно?

– Да, старик пошел осмотреться, и я сделал зарубину лопатой на дереве, рядом с ямой. Потом тоже осмотрелся.

– А охранник?

– Да это старик был. Он сказал, чтобы мы все сделали как нам надо. Сам отошел, оставил нас одних.

Товарищ помолчал:

– Потом отдал честь.

Больше ничего из него не вытянули. Мы постояли еще с минуту рядом, но ему больше нечего было сказать.

Он взял котелок в одну руку, другой вытащил ложку из кармана и принялся перемешивать суп. Похоже, успокоился. Потом вдруг перестал мешать