Род человеческий - Робер Антельм

так уж и голоден или выкручивается как-то по-другому, ловчит. Думает, что тот сволочь, что, так или иначе, не по-людски вот так вытащить свой хлеб перед товарищем, у которого достало «мужества» съесть свою утреннюю пайку зараз. И, конечно же, он не поделится. Ему ли прожигать жизнь, ему ли рисковать и пойти на то, чтобы остаться ни с чем вечером? Ему ли сказать: «Черт, нет и не будет!» Нет, этот никогда не останется ни с чем! Да, он заслуживает, чтобы у него украли его хлеб. Хлеб надо съедать сразу, если ты голоден, думает товарищ; честный человек, когда он голоден, сразу съедает свой хлеб. Надо быть как все, не надо заводить тайников, надо жить ни с чем; надо жить со своим голодом, как все кругом, со своим «ничего нет», как все товарищи.

– Nicht gut Kamarad[28], – бросил мне как-то один русский, потому что к полудню у меня еще был кусочек утреннего хлеба в кармане.

* * *

Ждем суп во дворе собора. Болтаем.

– Вчера был хорош. И мне повезло: пять кусочков картошки, – говорит один.

– А у меня одна жижа, отвечает другой: плавала одна картошинка. Четвертый раз одна жижа.

Вступает третий:

– И мне вчера подвезло. Но позавчера был Жефф, мы не ладим, он даже не перемешал со дна. Когда меня видит, всегда черпает сверху.

Первый:

– Похоже, муку завезли.

– Не беспокойся, это не для нас.

– Если так и дальше пойдет, через три месяца половина из нас передохнут.

– Люсьен не сдохнет. Вчера набрал себе четыре котелка.

– А капо? Этот толстый, Эрнст, набьет брюхо в обед на кухне, а потом на заводе еще колбасу жрет.

Они замолкают.

– Сегодня вечером молочный суп, – протянул один из них.

– Черт, обоссышься. Не заснешь. В прошлый раз я шесть раз за ночь ходил.

– Надо бы припоздниться, тогда, может, погуще достанется.

– Черт, больше не дают бобовой похлебки, – замечает тот, что говорил про молочный суп.

– Да, та была хороша. Хоть работать можно было.

– Но в Бухенвальде была погуще.

– Так долго не протянешь.

Это было сказано спокойно.

– Лучше пять лет во Френе, чем месяц здесь, – заметил кто-то.

– Дурак, чего тут сравнивать.

– А ты видел, что вытворяют полячишки? Крутятся в столовке эсэсовцев.

– У них всегда добавка.

Здесь вмешивается чей-то сильный голос:

– Да заткнитесь вы! Достали уже. Все знают, что не жрем досыта. Все знают, что голодаем. Сами увидите, что будет через три месяца. Заткнитесь или спятите. Все просто: хотите жрать до отвала, лижите жопу капо; стирайте им трусы, носовые платки и все такое. На заводе лижите жопу мастеру, закладывайте каждого, кто не работает. Не нравится? Тогда никакой жрачки. Только вот болтать не надо. Вы же политические, черт возьми. Не понимаете, что Сопротивление продолжается? Всех уже достали своими разговорами.

Говорящий тоже голоден. Он высок, широк в плечах. Его зовут Джо. На лице выступают кости. Четверть каравая и котелок баланды на такой шкаф. Его тело уже поедает себя.

Когда мы сюда прибыли, некоторые еще могли думать о чем-то другом, кроме голода. Теперь мы все словно лунатики. Враз состарившаяся масса, толчками переходящая от одного к другому: от хлеба к заводу, от завода к супу, от супа к матрацу.

И все время гнет пустого живота, скованные челюсти, тяжесть челюстных костей. Зубы остаются белыми. Они всегда готовы вцепиться в то, что дадут, жевательный аппарат связан, обездвижен, будто выключенные станки. Зубы разомкнутся лишь с наступлением смерти.

По вечерам, перед отбоем, всегда кто-нибудь бродит возле кухонного блока. Сам не знает, чего дожидается. Выходит во двор, чтобы быть поближе к кухне. А вдруг кто-нибудь выйдет. Тогда он бросится навстречу и в каком-то безумии начнет спрашивать, нет ли чего пожрать. Естественно ведь спросить у повара, не завалялся ли у него кусок хлеба. Но тот только глянет на него как на безумца. Даже самый толстый, самый откормленный – кому неведом голод – знает цену хлебу; он знает, чего стоит хлеб для того, кто голоден, и наделяет свой хлеб той же стоимостью; не так-то просто расстаться с куском такого хлеба. Вот почему голодный, который спрашивает у неголодного, нет ли чего пожрать, является безумцем, ибо еда – если даже ее полным-полно на кухне и ты там работаешь – представляет собой «редкость» и должна быть «заслужена» (там, на воле, и деньги, у кого они есть, рассматриваются как нечто «заслуженное»).

Если с кухни выходит капо, он спросит у зэка, чего он тут околачивается. Тот промолчит. Не говорить же капо, что ты голоден. Капо возьмет его за шкирку и потащит в собор. Зэк снова будет среди своих и пойдет медленно к своему матрацу, опустив голову.

Выхода нет. Он не мучается. Никакой боли. Просто пустота в груди, во рту, в глазах, между зубами, которые смыкаются и размыкаются в этой пустоте, в этом воздухе, гуляющем во рту. Зубы жуют воздух и слюну. Тело опустошено. Только воздух, что гуляет во рту, в животе, в ногах и руках, которые опустошаются. А ты ищешь какой-то груз для живота, чтобы привязать тело к земле; оно слишком легкое, чтобы на ней держаться.

Не следует оставаться перед этой стеной. Не следует говорить о ней. Голод – подручное средство эсэсовцев. Восстать против голода – такое же пустое дело, как подняться против холода или колючей проволоки. Голод деформирует фигуру, заставляет напрягаться глаза. Лицо Жака, студента-медика, уже не то, что было у него, когда мы сюда приехали: оно стало впалым, как будто перерезанным двумя глубокими морщинами и обострившимся, словно у покойника, носом. Там, на воле, никто даже не знает, каким чужим может стать это лицо. Там, на воле, не сводят глаз с одной и той же фотографии, которая уже ничья. Товарищи говорят: «Они не знают» – и думают об этих невинных простаках, что остались на воле со своими неизменными лицами и живут себе в мире изобилия и надежности, со своими преходящими тягостями, которые отсюда видятся неслыханной роскошью.

Мы же трансформируемся. Лица и тела плывут, красивых нет, уродов тоже, все на одно лицо. Через три месяца мы снова будем другими, будем еще меньше отличаться друг от друга. При этом каждый как-то будет держаться за свою единичность.

И поскольку здесь нет никакой возможности проявить эту единичность, временами думается, что мы вообще вне жизни, на каких-то страшных каникулах. И тем не менее это жизнь, наша истинная жизнь, у нас нет и не будет никакой другой. Ведь