Род человеческий - Робер Антельм

больше мучились сознанием падения, которое он иллюстрировал. Однако невозможно пасть, собирая очистки, равно как не может пасть пролетарий, этот «гнусный материалист», который ожесточенно сражается за свои требования, без конца борется за освобождение себя, а также всех и каждого. Здесь, в этом «падении», открываются перспективы освобождения всего человечества.

Чем сильнее оспаривает эсэсовец вашу человечность, тем больше у вас шансов ее утвердить. Главная опасность здесь в том, как бы не возненавидеть товарища, не обмануться из-за своих желаний, не бросить других. Из этого никому не подняться. В наших условиях падение может оказаться формальным, может не запятнать человеческой цельности, но есть здесь и куда более тяжкие слабости. Можно видеть в другом человека, когда встречаешься с ним, роясь, будто собака, в прогнивших очистках. И наоборот: можно усомниться в себе, если тебя будет мучить воспоминание, что ты не поделился с товарищем тем, чем обязан был поделиться. Заблуждение совести не в «падении», но в забвении того, что падение это должно быть всеобщим и ради нас всех.

На заводе я теперь работаю в цехе под началом мастера, которого зовут Бортлик. У него тонкое розоватое лицо, гладкие и блестящие черные волосы; он одет в серую куртку. Наш цех в дальнем углу завода, возле огромного оконного проема. Когда мы приходим утром, на улице еще темно; завод же весь горит огнями, окна затянуты черными занавесями.

Пока горит свет, мы работаем в едва проглядывающем дне. В сущности, нас окружает та же самая ночь, что накануне освободила нас. Для начала важно дождаться рассвета, только потом можно будет снова дожидаться ночи.

Мы выслеживаем первые фиолетовые проблески, пробивающиеся из-под занавесей. Бортлик в своем углу просыпается. Он выложил на стол ломтики хлеба с маслом; потягивается всем телом. Капо Эрнст, наклонившись над своим столом, ест. Все как заведено. Каждый перед своими тисками, в них зажат кусок дюраля, по нему стучат деревянные молотки. Работники в полосатых робах делают несколько сильных ударов – пять, шесть раз подряд, потом останавливаются. Молоток повисает вдоль ноги или лежит на тисках, другие в это время колотят. Тишины не дождешься. Но во всем этом грохоте приостановившийся молоток может помолчать. Но Бортлик сидит на своем месте и начинает есть первый бутерброд; можно без опаски чуть-чуть передохнуть. Молоток отдыхает. Полосатый узник стоит перед своими тисками или станиной вплотную, будто приклеенный. Если Бортлик или Эрнст повернутся со своими набитыми ртами, их взгляды не воспламенятся, челюсти не перестанут жевать, они даже не поперхнутся. У каждого верстака свой человек, никто не стоит с опущенными руками за метр от работы.

А Бортлик все ест; еще один молоток смолкает, затем другой. В цеху стучат еще пять или шесть молотков, они защищают остальных. Бортлик доедает свой бутерброд; пять или шесть молотков стучат все громче, но он своим ухом уловил молчание остальных. Дожевывает и оглядывает цех, молотки, лежащие на тисках.

Медленно приподнимается, сует руки в карманы, выходит из-за стола и небрежно, будто прогуливаясь, направляется к цеху.

Молотки опять за свое. Стучат все сильнее, все чаще, все как один. Больше нет провалов тишины. Бортлик проходит меж двумя рядами неподвижных спин; он внутри яростного, громового цеха.

Теперь он спокоен, с ушами все в порядке, прогулка подходит к концу, можно вернуться к бутербродам.

Бортлику помогает один поляк, Vorarbeiter (старший по цеху). Худосочный коротыш. Он не в робе, но не потому, что он старший. Он из тех пятидесяти поляков, что прибыли из Аушвица. На нем коричневая куртка с суриковым крестом на спине. Он стоит перед длинным верстаком, перед ним тоже тиски. Настоящий умелец. Поэтому делает другую работу. Мастерит игрушки для сынишки Бортлика и приглядывает за нами. Директор завода даже не догадывается, что заключенные мастерят игрушки для Бортлика и других немецких мастеров.

Поляк всегда держит полуоткрытым выдвижной ящик своего верстака и если что – прячет туда игрушку, которую он обтачивает на верстаке, и берется за кусок дюраля. Когда Бортлик прохаживается по цеху, узники, уткнувшись в свои тиски, стучат или пилят напильником из всех сил. Старший на них поглядывает. Когда Бортлик останавливается перед кем-нибудь, Vorarbeiter тоже перестает точить свою игрушку, а когда видит, что дело принимает серьезный оборот, сам подходит к Бортлику. Бортлик начинает орать на товарища, тот ничего не понимает, Vorarbeiter тоже принимается орать на заключенного, тот опять ничего не понимает, мастер и старший из заключенных дружно хохочут.

Если Бортлик ни перед кем не останавливается, старший просто наблюдает за его прогулкой, а когда Бортлик подходит к нему, все равно посматривает, что происходит у него за спиной, – показывает немцу, что знает свое дело, – на случай, если появится директор. Если все спокойно, он понимающе улыбается Бортлику, гордясь, что он, заключенный, защищает своего мастера от директора. Немец скрепя сердце принимает это сообщничество, для старшего по цеху оно дороже всего на свете. Бортлик наклоняется над игрушкой, зажатой в тисках, рассматривает ее. Старший из заключенных пригрелся при Бортлике. Весьма продвинулся в этом сообщничестве. Он уже давно не привязан к своим тискам; может ходить туда-сюда, издали посматривая на других, будто прибитых к своим тискам, оглядывая этот лес согнутых человеческих спин, откуда ему удалось скрыться.

Бортлик говорит с тем, кто говорит на его языке и у кого умелые руки. Этот последний не может иметь ничего общего с рабами, которые не знают его языка, не умеют ничего делать своими руками, к тому же исхудали. Они – падаль, правда, падаль ценная, падаль, за которой гонялись годами и которую никогда прежде не видели так близко, падаль, оказавшаяся наконец здесь, на этом заводе, падаль, с которой теперь пересекаешься и которую бережешь – злосчастное сокровище.

Рядом со мной стоит Лансьо. Ему лет сорок. Двадцать из них он проработал шахтером в Па-де-Кале. После гестапо он полгода лежал в госпитале в Сен-Кантене. Потом немцы перевели его в Компьень, на карьер, затем в Бухенвальд.

Он все умеет, но не хочет работать. Так, постучит-постучит, потом остановится. У него очень бледное лицо, маленькие голубые глаза, замкнутый вид. Говорит глухим голосом: «Держусь только убеждениями» – и смотрит на меня.

Иногда, когда ему становится невмоготу, он кладет руку на мое плечо, его глаза сверкают тогда сильнее, и он начинает потихоньку стучать. Потом бьет все сильнее и запевает «Прощальную»[32] своим глухим и шепелявым голосом. Я тоже стучу сильнее и подпеваю. Колотим изо всех сил, выходим из себя, орем во все горло, стараясь перекричать шум компрессора; Бортлик за