Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем

Здесь легче всего провести аналогию с миром кельтского эпоса, который приводил сюрреалистов в живейший восторг. Убедиться в этом можно, прочитав то, что писал на эту тему Жан Маркаль:

Прежде всего важен Поиск, то есть изыскания во всех областях и в частности исследование равновесия Человека, его счастья в полной гармонии с природой. Но счастья можно достичь, лишь пройдя через множество испытаний, испытаний самой жизни: жестоких, тяжёлых, кровавых. Лишь тогда Человек знает, узнаёт магическое заклинание, позволяющее ему смело встретить свою судьбу, ибо никто не может передать ему эту волшебную силу, он сам должен терпеливо разгадывать её, проходя множество дорог, сражаясь в битвах, где рыскает смерть, держа победу в своих руках.

Кроме того существует ещё поиск Женщины, Избранницы – той, что меняет порой облик, дабы сбить Человека с пути, дабы заставить его доказать свою доблесть, дабы преобразить его. Ведь женщина в бретонском эпосе – непременно фея, богиня: ни один мужчина не способен отобрать у неё чары, она сама, если хочет, дарит их тому, кого выберет. Ибо женщина всегда властительница, даже если она всего лишь скромная служанка, одна из тех таинственных дев, что появляются в каком-нибудь сумеречном замке, а наутро исчезают в дымке воспоминаний.

Есть также и то, что зовётся Поиском в Ином Мире, это погоня за сокровищами Иного Мира, мира, который где-то совсем близко, повсюду вокруг нас: за поворотом дороги, в долине, где возвышается замок, на лесной поляне или на вершине холма, на который время от времени обрушиваются грозы, раскалывая пейзаж бессчётными неистовыми молниями. Это бесконечный спуск в ад, в потаённые глубины Человека, путь к призрачным землям его сознания, воображения, сновидений. Но Человек снова и снова возвращается оттуда, потому что дух всегда побеждает материю. Даже смерть не существует, она опровергнута. Артур почивает на Авалоне или где-нибудь в пещере: он непременно вернётся. («Кельтский эпос в Бретани»)

Все элементы, характерные для кельтской литературы, образуют фундамент, на котором сюрреалисты послевоенного периода мечтают построить новый мифический образ. Эти темы и их священная значимость присутствовали уже с самого зарождения течения. Поворот к потустороннему миру, к имманентности мифа, который предстоит прожить, включает в себя любовь, сновидения, безумие, детство, естественное ви́дение, минеральные совпадения[54], алхимическую традицию, искусство Океании, Индии, кельтов, спиритические опыты, автоматизм и т. д., – и всё это перемешивается и уносится в объединяющем вихре.

Открывая для себя Фурье, Бретон увидит в его творчестве прежде всего «иероглифическую интерпретацию мира, основанную на сходстве между человеческими чувствами и творениями трёх царств природы». В тексте «О сюрреализме в его живых произведениях» (1953) он уточняет:

Тогда он (разум) убеждается – правда, только отчасти, но зато самостоятельно – в том, что «наверху всё точно такое же, как и внизу», и что внутри всё такое же, как и снаружи. В это мгновение мир предстаёт перед ним в виде криптограммы, которую не удастся разгадать до тех пор, пока человек не освоит искусство акробатической гимнастики и не научится с лёгкостью перелетать с одного снаряда на другой.

Во всеобщем преобразовании сюрреалистических ценностей, которым движет надежда на создание мифической структуры, побуждающей к новым видам действия, важнейшую роль по-прежнему играют взаимоотношения с языком и, в частности, поэтическая интуиция.

Она <поэтическая интуиция>, обретя, наконец, свободу в сюрреализме, стремится не только усваивать все известные формы, но и смело создавать новые – иными словами, она ищет возможность открыто или же тайно охватить все структуры мира. Лишь она в состоянии указать нам дорогу к Гнозису, знанию сверхчувственной Реальности, «невидимо видимой в извечной тайне».

Вследствие идеологической природы течения сюрреалистам недоступен критический язык, но они также отказываются и от хоть сколько-нибудь эффективной критики господствующего языка, превращая сюрреализм в поиск волшебного ядра вселенной, которое можно назвать языком богов.

Суть сюрреализма, – напишет Бретон, – заключалась в стремлении убедиться, что ему подвластна «первичная материя» языка (в алхимическом смысле)… нечто вроде языка в сыром виде, который пока ещё не разделили на понятия «говорить» и «сказать» <…>. Разум, способный на подобное действие, – это тот самый разум, который издревле был рычагом оккультной философии…

В сороковых годах художник Вольфганг Паален пришёл к тому же выводу, размышляя о языке живописи. Задав вопрос «что рисовать?», он предложил исследовать с художественной точки зрения «непосредственное визуальное отображение сил, приводящих нас в движение и в волнение» – то, что впоследствии он назвал «пластической космогонией».

Тексты, которые в 1925 году Деснос и Кревель диктовали в состоянии спиритического сна, отныне приближались к выразительным средствам алхимических трактатов. Сюрреализм увидел в них подтверждение своего родства с герметическими учениями. В этом мифически возобновлённом единстве языка и мира события выравниваются, выстраиваются в цепочку и согласовываются друг с другом. Наибольшее внимание уделяется пророческим откровениям, объективным случайностям и формам оккультизма, изначально скрытым в сюрреализме.

И вот Бретон уже с удивлением отмечает, как точно в его стихотворении «Подсолнух» предсказаны обстоятельства важной для него любовной встречи:

Путница шла вдоль Ле-Аль[55] на исходе лета

Ступая на цыпочках по мостовой

Отчаяньем плыли в небе дивные лилии

В сумочке был у неё мой сон флакончик солей

Их аромат вдыхала лишь божья крёстная

Оцепенение будто туманом окутывало

Кафе под вывеской «Курящий пёс»

Куда заходили и за и против

Им девушку было едва ли видно и только украдкой

Встретился я с посланницей то ли селитры

То ли белой дуги на чёрном что мыслью зовётся.

Бретон описывает и другие волнительные совпадения: когда Кирико писал портрет Аполлинера, ещё задолго до травмы поэта, он обвёл в круг его висок – ту самую сторону, которую Аполлинер впоследствии, после трепанации черепа, вынужден был прикрывать кожаным диском. Он также рассказывает о навязчивом образе одноглазого человека, кочующем с одного полотна Виктора Браунера на другое, и о произошедшем чуть позже несчастном случае, который стоил художнику глаза. Все эти феномены складываются для сюрреалистов в единую картину, лучший образец для которой предоставляет сновидение. Рассказанный или проанализированный сон превращался в литературный сюжет или в заурядный фрейдистский экзерсис. Если не считать Фердинана Шеваля, который вплотную занялся постройкой приснившегося ему Идеального дворца, возможность претворения снов в жизнь отозвалась в сюрреализме лишь эхом невнятных прорицаний: «Поэт будущего преодолеет гнетущую безысходность