Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

Социальные науки современности, в сущности, антирелигиозны. Если религиозное начало — не какой–то вид сорной травы, раздражающей и бессмысленной, то что же вообще можно из него сделать? Так как в течение всей истории в разных и меняющихся институциях сохраняется неизменный элемент, то нельзя его отвергнуть по некоему ложному решению, которое превратит его в чистое ничто, в бессмысленного паразита, в пятое колесо в телеге, не оказавшись лицом к лицу с противоположной возможностью, весьма неприятной для современной антирелигии, с возможностью, что он стал бы центром всей социальной системы, истинным источником и основной формой всех институций, всеобщим основанием человеческой культуры[44].

Это решение тем труднее исключить, что со времени расцвета рационализма мы лучше изучили архаические общества, а во многих из них — приходится это констатировать — не было тех институций, необходимых человечеству с точки зрения деятелей Просвещения: место этих институций занимали ритуалы жертвоприношений.

Что касается ритуалов, то общества можно приблизительно разделить на три типа: существует 1) общество, где ритуала больше нет или почти нет, и таково современное — наше — общество.

Затем — или, вернее, в недавнем прошлом — существуют 2) общества, где ритуал каким–то образом сопровождает или повторяет все институции. Именно здесь ритуал выглядит как дополнение к институциям, которые не имеют в нем нужды. К этому типу принадлежат античные общества и, в другом смысле, общество средневековое. Именно этот тип, ложно понятый рационализмом как всеобщий, стал причиной тезиса о паразитизме религии.

Наконец, существуют 3) общества «очень архаические» и не имеющие институций в нашем смысле, но всегда имеющие ритуалы. У них нет иных институций, кроме ритуалов.

Старые этнологи смотрели на архаические общества как на менее развитые, более близкие к истоку, и, вопреки всему тому, что можно сказать с целью дискредитировать этот тезис, в нем имеется зерно здравого смысла. Однако нельзя его принять, не придя к неизбежной мысли о том, что жертвоприношение не только играло существенную роль в первые века человечества, но и что оно могло быть двигателем всего того, что кажется нам специфически человеческим в человеке, всего того, что отличает его от животных, всего того, что позволяет нам замещать животный инстинкт собственно человеческим желанием, желанием миметическим. Если человеческое становление — это, среди прочих вещей, приобретение миметического желания, то очевидно, что люди не могут обойтись без институций жертвоприношения, которые сдерживают и умеряют конфликт, неотделимый от гоминизации.

В обществах исключительно ритуальных, как уже констатировали многие наблюдатели, та роль, которую играет последовательность ритуала, последовательность жертвоприношения, позднее будет передана всем тем институциям, которые мы привыкли определять исходя из их рационально постигаемой функции.

Возьмем хотя бы один пример — системы воспитания и образования: в архаическом мире их не существует, а их роль предвосхищается ритуалами «перехода» или посвящения. Молодые люди не проникают в свои собственные культуры украдкой, они вступают в них посредством особых процедур, всегда являющихся торжественным действием всего сообщества. Эти ритуалы, часто называемые «переходными», включают в себя часто нелегкие «испытания», которые невольно напоминают, например, наши экзамены на соискание, например, степени бакалавра и т. п. Эти аналогии Достаточно банальны.

Ритуалы перехода или посвящения, как и все прочие ритуалы, основаны на жертвоприношении, на идее, что всякое радикальное изменение есть своего рода возрождение, укорененное в смерти, которая ему предшествует и которая одна только и может пустить в ход жизненную силу.

В первой фазе, фазе «кризиса», посвящаемые неким образом умирали в своем детском состоянии, а во второй фазе они возрождались, обретя отныне способность занять свое надлежащее место в мире взрослых. В некоторых сообществах время от времени случалось так, что претендент не возрождался, не выходил живым из ритуального испытания, и это служило для остальных посвящаемых хорошим предзнаменованием. В такой смерти усматривали провиденциальное подтверждение жертвенного измерения в посвятительном процессе.

Сказать, что эти ритуалы «замещают» наши системы воспитания и образования и прочие институции, — значило бы поставить телегу впереди лошади. Как раз современные институции со всей очевидностью замещают те ритуалы после того, как долго с ними сосуществовали.

Все говорит о том, что ритуалы жертвоприношения появились первыми во всех сферах жизни в истории человечества. Есть, например, ритуалы смертной казни, побивания камнями в Книге Левит, ритуалы смерти и рождения, матримониальные ритуалы, ритуалы охоты и рыбной ловли в обществах, для которых была характерна данная деятельность, земледельческие ритуалы — в обществах, занимавшихся земледелием и т. д.

Все то, что мы называем нашими «культурными институциями», должно было первоначально произойти из ритуальных действий, которые со временем настолько смягчились и утончились, что утратили свои религиозные коннотации и определяются по отношению к тому типу «кризиса», который они предназначены разрешить.

По мере своего повторения ритуалы модифицируются и трансформируются в практики, которые кажутся выработанными одним только разумом, тогда как в реальности они происходят из религиозного начала. Ритуалы планируются в тот самый момент, когда возникает кризис, который необходимо разрешить, и вот почему. Изначально они суть не что иное, как спонтанное разрешение — посредством единодушного насилия — всех кризисов, которые неожиданно возникают в коллективном существовании.

Эти кризисы суть не только миметические конфликты, но также рождение и смерть, смена времен года, голод, всевозможные несчастья и тысяча других вещей, которые, справедливо или нет, беспокоят архаические народы, и, прибегая к жертвоприношениям, сообщества пытаются преодолевать свои тревоги.

Почему в некоторых культурах хоронят своих жертв под грудами камней, которым часто придается пирамидальная форма? Мы можем объяснить этот обычай как побочный продукт ритуального побивания камнями. Забить жертву камнями — значит покрыть ее ими. Когда нападающие бросают кучи камней в живого человека, то, когда он умирает, эти камни естественным образом принимают геометрически более или менее точную пирамидальную форму «кургана», которую мы обнаруживаем в жертвенных или погребальных пирамидах у многих народов, начиная с Египта, в котором у гробниц сначала была форма усеченной пирамиды, а позднее — полной пирамиды с уходящим вверх острием. Захоронения в гробницах были изобретены в тот период, когда, в отсутствие побивания жертв камнями, распространился обычай покрывать камнями трупы.

Как понять ритуальное происхождение политической власти? Оно осуществлялось через форму «священной монархии», которую также следует рассматривать как модификацию, вначале незначительную, ритуала жертвоприношения. Чтобы создать священного монарха, выберите жертву умную и властную. Не убивайте ее сразу, а отложите ее жертвоприношение, дайте ей повариться в бульоне миметических соперничеств. Ее судьба будущей жертвы сообщает ей религиозный авторитет и дает ей возможность не «захватить» политическую власть, которой в данный момент еще не существует, а буквально создать ее. Почитание, которое внушает ее статут будущей жертвы, мало–помалу трансформируется в «политическую» власть