Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

коль скоро Авель рассматривался как первый пророк, подвергнутый коллективному убийству, то со всей очевидностью эти убийства пророков не могут быть делом только еврейского народа и вовсе не с целью нападения на своих соотечественников Иисус настойчиво упоминает эти насилия. Его речь, как всегда, имеет всеобще–человеческое значение.

Вторая причина, которая делает важной ссылку на Авеля в контексте «основания мира», состоит в повторении того, что говорит Книга Бытия в истории о Каине, в обдуманном принятии тезиса, который я только что представил, а именно — что первая человеческая культура уходит корнями в первое коллективное убийство, убийство, аналогичное Распятию.

Что дело обстоит именно так, доказывает общее Матфею и Луке выражение «от основания мира». От основания мира, то есть от насильственного основания первой культуры, производятся убийства, всегда аналогичные Распятию, убийства, основанные на миметизме, убийства учредительные, следовательно, в соответствии с недоразумением по поводу жертвы, которое вызвано миметизмом.

Эти две фразы наводят на мысль, что цепь убийств исключительно длинна, коль скоро она восходит к основанию первой культуры. Этот тип убийства, к которому относятся и убийство Авеля, и распятие Христа, играет учреждающую роль во всей человеческой истории. Евангелия неспроста ставят это убийство в связь с katabolé tou kosmou[43], основанием мира. Матфей и Лука заставляют думать, что это убийство имеет учредительный характер, что первое убийство и основание первой культуры составляют одно целое.

В Евангелии от Иоанна имеется одна фраза, равнозначная этим фразам Матфея и Луки, и она подтверждает только что данную мной интерпретацию; эта фраза находится в центре большой речи Иисуса о дьяволе, и я уже прокомментировал ее в главе 3. Она также определяет то, что Мирча Элиаде называет творческим, созидательным (créateur) убийством:

[Дьявол] был человекоубийцей от начала (8:44).

Греческое слово в Евангелии, соответствующее нашем)· «началу», — это arché. Оно не может соотноситься с творением ex nihilo, которое, будучи всецело божественным, не может сопровождаться насилием. Оно неизбежно соотносится с первой человеческой культурой. Слово arché имеет, следовательно, тот же смысл, что и katabolé tou kosmou в синоптических Евангелиях: речь идет об основании первой культуры.

Если бы связь этого убийства с началом носила случайный характер, если бы она просто означала, что, как только люди появились на земле, Сатана подтолкнул их к убийству, то Иоанн не упомянул бы слова «начало» в речи о первом убийстве. Да и Матфей и Лука не связали бы основание мира с убийством Авеля.

Эти три фразы — две у Матфея и Луки и одна у Иоанна — означают одно и то же: они сообщают, что между началом и первым коллективным убийством имеется не случайная связь. Это убийство и начало составляют одно целое. Если дьявол — человекоубийца от начала, то это означает, что он продолжал им быть и в дальнейшем. Каждый раз, когда возникает культура, она начинается с одного и того же типа убийства. Так что имеется целая последовательность убийств, аналогичных убийству Христа и в той же мере учредительных. Если первое убийство стало основанием первой культуры, то дальнейшие убийства должны стать началом последующих культур.

Все это вполне сообразуется с тем, что мы уже выяснили выше о Сатане, или дьяволе, а именно — что он есть своего рода персонификация «дурного миметизма», как в своих конфликтных и дезинтегрирующих аспектах, так и в своих аспектах примирительных и объединяющих. Сатана, или дьявол, есть поочередно тот, кто вызывает беспорядок, сеет скандалы, и тот, кто в апогее кризиса, им самим спровоцированного, резко кладет им конец, изгоняя беспорядок. Сатана изгоняет Сатану посредством невинных жертв, которых ему всегда удается подвергнуть человеческому осуждению. Поскольку он хозяин механизма жертвоприношения, он также и хозяин человеческой культуры, которая не имеет иного начала, кроме этого убийства. Именно дьявол в предельном напряжении, иначе говоря — в дурном миметизме, и есть начало не только каинитской культуры, но и всех человеческих культур.

* * *

Как интерпретировать идею учредительного убийства? Как можно конкретизировать такую идею, как она может перестать казаться фантастической, а то и абсурдной?

Мы знаем, что убийство действует как своего рода успокоитель, транквилизатор, так как убийцы, утоляя свой аппетит насилия над жертвой, которая в действительности не относится к делу, искренне убеждены в том, что они избавляют сообщество от виновника всех его бед. Но одной этой иллюзии самой по себе недостаточно, чтобы оправдать веру в учредительную добродетельность такого убийства, веру, относительно которой мы только что констатировали, что она является общей не только для всех великих учредительных мифов, но и для Книги Бытия и, наконец, для Евангелий.

Временного вторжения кризиса недостаточно, чтобы объяснить эту веру стольких религий в учреждающую силу коллективного убийства, в его силу не только основывать сообщества, но и гарантировать им долговременную и относительно стабильную структуру. Примиряющий эффект этого убийства, сколь бы он ни был поразителен, не может сохраняться в течение поколений. Его одного мало, для того чтобы породить и увековечить культурные институции.

Существует удовлетворительный ответ на вопрос, который я только что поставил. Чтобы его найти, очевидно, следует обратиться к первой из всех человеческих институций после коллективного убийства, а именно — к ритуальному повторению этого убийства. Сразу зададимся вопросом, который, мне кажется, сам тут возникает: каково происхождение культурных институций и человеческих обществ?

Со времен Просвещения этот вопрос определяется в терминах, диктуемых самым отвлеченным рационализмом. Первых людей представляют себе на манер этаких маленьких Декартов, сидящих в своих натопленных комнатах, и думают, что они сначала познали неизбежно абстрактным, чисто теоретическим образом те институции, которые они пожелали себе устроить. Затем, перейдя от теории к практике, эти первые люди осуществили свой институциональный проект. Следовательно, никакая институция не может существовать без предварительной идеи, которая руководила бы ее практической разработкой. Именно эта идея и определяет реальные культуры.

Если бы так все происходило, то религиозное начало не играло бы никакой роли и было бы совершенно бесполезной вещью. Оно было бы просто чем–то излишним, поверхностным, дополнительным, иначе говоря — суеверием.

Как же тогда объяснить всеобщее присутствие этого совершенно бесполезного религиозного начала в центре всех институций? Когда этот вопрос задают в рационалистическом контексте, ответ может быть только логическим и именно таким, каков ответ Вольтера: религия должна была паразитировать на институциях, имевших внешнюю пользу. Именно «лицемерные и алчные» священники изобрели их, дабы эксплуатировать к своей выгоде доверие простолюдинов.

Это рационалистическое изгнание религиозного начала пытаются завуалировать некоторым упрощенчеством, присущим нашей эпохе, однако в основном оно продолжает доминировать в современной антропологии. От него нельзя откровенно отречься, не трансформируя вездесущность ритуалов в человеческих