Наставник во Христе - Мария Корелли

– Это я, – сказал Фабьен, остановился, перевел дух, затем бросился матери на шею и обернулся к семейству Пату. – Это я – сильный и здоровый, милостью Господа и молитвами кардинала!

На миг воцарилась глубокая тишина – спутница благоговейного недоумения; прерывали ее только всхлипы счастливой Мартины. И вдруг раздался звучный гул, и голуби, что гнездятся среди башенок руанского собора, сорвались с мест, закружились, стремясь в алое закатное небо. К первому колоколу (ибо гудел, конечно, колокол) присоединился второй, затем третий…

– «Ангелус»! – воскликнула Бабетта и упала на колени, сложив руки. – Ведь это «Ангелус»! Мама! Мадам Дюсэ! Анри! Фабьен! Это «Ангелус»!

И вот уже они все – на коленях, на том самом крыльце, с которого так недавно сошел добрый кардинал. Колокола звенели мелодично и сладостно, Фабьен в благоговении читал молитву, и дружные «Аминь», произносимые сквозь слезы, вторили его голоску. Между тем о чуде прослышали не только соседи – весть облетела весь Руан, и горожане спешили к гостиничке «Пуатье», дабы проверить, правдивы ли сведения. Каждый, увидев группку молящихся на крыльце, повиновался импульсу и без расспросов тоже падал на колени. Народ прибывал, и увеличивалось число коленопреклоненных, объятых восхищением и трепетом горожан, так что скоро вся широкая Соборная площадь стала являть собой живую темную массу, которая под алыми небесами возносила хвалу Господу, стараясь делать это в унисон с чистым голоском одного невыразимо счастливого мальчика. Над этими людьми высились соборные башни, кружили белые голуби, колокола вызванивали «Ангелус», а солнце, помедлив, скрылось на западе – алое, сверкающее, будто потир с Кровью Христовой, который явила из-под Покрова Небес и снова спрятала ангельская рука.

Глава VII

Тем часом кардинал Бонпре, не догадываясь о том, какое чудо сотворила его молитва, прибыл в Париж в сопровождении своего юного подопечного. Прямо с вокзала кардинал направился к дому поблизости от Булонского леса, где ждала его племянница Анжела Соврани. Князь Соврани платил круглогодичную аренду за апартаменты с мастерской, чтобы единственная дочь могла там останавливаться во время периодических визитов во французскую столицу.

Анжела Соврани совершенно не походила на представительниц своего пола – так утверждали все близко ее знавшие. Ее внешность не соответствовала общепринятым канонам красоты, но, лучась обаянием, Анжела в каждом, кто хотя бы просто оказывался с ней рядом, оставляла впечатление незабываемого восторга. «Она чрезвычайно талантлива, спору нет, но дело не только в таланте: тут нечто большее», – говорили об Анжеле Соврани, и это «нечто большее» как раз и составляло необъяснимую, пленяющую суть ее души, распространяя свое действие и на восприятие облика. При определении ее внешности напрашивалось скорее слово «обаяние», нежели «красота». «В чем же секрет?» – недоумевали наблюдатели. Быть может, в этих серо-голубых глазах под тяжелыми веками и в длинных, цвета старого золота, ресницах, затеняющих бледные, полупрозрачные щеки? Ибо мудростью предвидения полон кроткий взгляд, хотя нет-нет да и сверкнет, словно предостерегая. А то распахнутся веки, окрыленные ресницами, и явят все сокровища души. Чистый свет хлынет столь неудержимо, что и скептику станет ясно: перед ним не просто молодая женщина, но существо, превозвышенное над человеческим родом.

Тонкая, словно ивовый прутик, который можно запросто согнуть, Анжела вовсе не казалась болезненной. Не хрупкость была в ее теле, а гибкость и пластичность, сообщавшая движениям грацию того рода, какая свойственна горным птицам, а также темным крачкам – те и другие, зависнув в воздухе, создают впечатление неподвижности, а между тем их крылья беспрестанно работают. Так и Анжела: никто не видел, чтобы она куда-то торопилась, никто не наблюдал ее в состоянии вульгарной суетливости. Все, что нужно, она делала без спешки, шума и преждевременных заявлений, но свои способности использовала в полную силу. Способности же были удивительные, их масштаб проявлялся как в крупных начинаниях, так и в мелочах. Даже когда Анжела просто сооружала на затылке узел из своих золотисто-каштановых волос или жемчужной булавкой прикрепляла к платью букетик, это выходило у нее изумительно, без тени вычурности, без намека на небрежность. Ее лицо, фигура, голос, оттенок кожи, цвет платья – все звучало в унисон, потому-то при ней каждому было спокойно, каждого охватывало ощущение полной гармонии и довольства. Нрав и темперамент Анжелы заслуживают отдельного описания. Стопроцентная женщина в смысле эмоций, фантазий, душевных порывов, она имела и черты мужчины, причем не простого, а настоящего героя: например, презирала суетность и собственнические замашки, восхищалась благородными поступками, сама была отважна, честолюбива, предана своему делу – живописи – и не способна на низость. Обладая редкой проницательностью, чутьем на добро и зло, Анжела в отношении тех, кого любила, была доверчива, даже слепа; тут она не отличалась от всех нас, многомудрых, но в определенных обстоятельствах легко водимых за нос.

В тот день Анжела стояла в гостиной с видом на Булонский лес в ожидании дядиного приезда – вроде бы просто вдумчивая молодая женщина; и, однако, самый воздух был прямо-таки пропитан ее обаянием. Черное шелковое платье, сшитое без затей, по моде (то есть от шеи и до бедер облегавшее фигуру, с каскадной драпировкой на бедрах и длинными складками юбки), не имело ничего примечательного, кроме чисто парижской особенности – безупречной посадки по фигуре. Бледная роза сорта «Глуар де Франс» покоилась на старинном кружеве у самого горла, и, хотя была приколота, со стороны казалось, что она словно сама, по собственному капризу, избрала это место, наскучив родным стеблем. Других украшений Анжела не надела. Своим волосам, которые удивляли переливами золота в бронзу и обратно, она, не согласуясь с модой, позволила затенить лоб, но по бокам выпустила из общего узла несколько прядей, будто греческая весталка. Ее белые руки изящной формы, с длинными, суженными к ноготкам пальчиками – руки, столь умело водившие кистью по холсту, выглядели слишком нежными для всякого занятия: разве только трепетать от касания любящих уст да смыкаться в детски-кроткой молитве пристало им. Словом, во внешнем виде Анжелы было только неоспоримое очарование – ничего более. Изучая ее черты, вы не заподозрили бы, что столкнулись с мощным талантом, равным, пожалуй, дарованию Бартоломе Мурильо или Рафаэля; однако в изящной головке обретался светлый ум, в хрупком теле – несокрушимый дух и поразительный потенциал. Боясь пропустить то мгновение, когда появится долгожданный экипаж, Анжела думала не только о своем дядюшке-кардинале, которого любила нежно и преданно (что редкость среди племянниц). Ее мысли занимало также письмо из Рима, полученное нынче утром, составленное «на изысканном итальянском языке», лаконичное, но для молодой