Наставник во Христе - Мария Корелли

«Моя единственная возлюбленная!

Кажется, целое столетие минуло с тех пор, как Вы оставили Рим. Часы для меня подобны дням – и даже годам! – так медленно они тянутся. Но дух Ваш пребывает со мною! Для тех, кто влюблен, разлуки не существует! Для души время и пространство – ничто; моя истинная и страстная любовь выстроила невидимый мост, и мысли мои бегут – точнее, летят – к Вам, о моя отрада, млея под тяжестью груза тысячи поцелуев, тысячи объятий, тысячи благословений Анжеле – ангелу моей судьбы – от преданного ей, любящего

Флориана».

Флориан, преданный и любящий! О да, Флориан Варильо – художник, как и она сама, – влюбился в нее! Сам талантливый, разглядел талант и в ней и склонился перед ним, принял его смиренно! Флориан, автор дивных, тонко прописанных пейзажей и марин! В них живут и чуть ли не дышат нимфы, амуры, нереиды и сирены – каждый персонаж индивидуален, никаких шаблонных лиц, зато сколько возвышенного изящества и какой колорит – теплый, приятный глазу! Отдельные итальянские критики (лучшие из лучших) даже позаимствовали из литературы термин «аморетти» [42], чтобы определить жанр, в котором работает Флориан Варильо. Этот восхитительный молодой человек завоевал сердце и душу Анжелы – взял штурмом, с первого же приступа, всего-то шепнув ей несколько слов под полной луной, что стояла в зените над садами Пинчо [43]. С той ночи Анжела, гордая тем, что нашла свою любовь, семимильными шагами двигалась к вершинам изобразительного искусства и сильно опередила своего жениха. Люди пожившие, умудренные, всякого навидавшиеся, обсуждали заглазно эту пару.

– Возможно ли, чтобы Варильо не завидовал? Неужели он не видит, насколько Соврани сильнее его в живописи? – заводил кто-нибудь.

– А вот и не видит! – следовал немедленный ответ. – Ни один мужчина в жизни не признается – даже себе самому, – что женщина способна в искусстве на большее, нежели он! Да он намалюет что-нибудь на булыжнике и будет уверен, что, как «произведение мужчины», эта мазня ценнее, чем самый свежий из шедевров Розы Бонёр [44]; да-да, в этом убедит мужчину собственное эго! И не стоит забывать, что Соврани влюблена в Варильо – иными словами, он, когда только пожелает, может погубить редкий дар своей невесты. Достаточно бросить ее – способ простой, проверенный; и – баста: больше она уж кисть в руки не возьмет. Женщины все одинаковы – одной любовью живы. Погибла любовь – так и всему конец, остается стареть без жалоб и стенаний.

Случалось, какой-нибудь циник предполагал:

– Но для Анжелы Соврани белый свет на одном только Варильо, уж конечно, клином не сошелся?

– В том-то и штука, что сошелся! – возражали ему.

Все находили это экстраординарным, тем более в Италии, где нравы строги: достаточно женщине прогуляться по парку или улице вдвоем с мужчиной – и на репутации можно ставить крест. Попробуй докажи, что шла с родным отцом, братом или дядюшкой! Мало кто из итальянцев (живущих в Италии) верит в непорочность англичанок, причем сомнения объясняются тем, что англичанки свободно посещают приемы, театры и другие общественные места в компании своих друзей противоположного пола – и ничуть не конфузятся. Даром что Анжела Соврани была нареченной невестой Флориана Варильо (отец дал согласие на помолвку, хоть и скрепя сердце), даром что об их обручении знало в Риме все высшее общество – виделась Анжела с женихом крайне редко и никогда – наедине. Вот почему письмо так ее согрело, так утешило. «Для души время и пространство – ничто; моя истинная и страстная любовь выстроила невидимый мост, и мысли мои бегут – точнее, летят – к Вам, о моя отрада!» Теперь письмо пребывало на груди, как раз под бледной «Глуар де Франс»; то и дело его касались тонкие пальчики, и Анжела мечтательно улыбалась, по-детски получая удовольствие от шороха бумаги.

– Флориан! – едва слышно молвила она. – МОЙ Флориан!

Анжеле вспомнилось стихотворение, написанное для нее женихом (сочинять вирши почти для любого итальянца не труднее, чем поглощать макароны). В том стихотворении Флориан подобрал массу рифм к слову «amore»; сладостный Дантов язык – это вам не шероховатый английский, в котором едва найдется три-четыре слова, созвучных лающему «love» (что, пожалуй, и к лучшему). Сама Анжела знала английский и французский языки так же, как родное свое тосканское наречие. Она прочла все, что на этих языках было написано существенного, и убедилась: именно «lingua Toscana in bocca Romana» [45] идеален для любовных признаний в частности и для обмана в целом. В применении «lingua Toscana in bocca Romana» весьма поднаторел Флориан, выучившись использовать его сладостность, когда дело шло о любви. Что до обмана, по представлениям Анжелы, благородный Флориан был чужд сему пороку.

Впрочем, Анжеле некогда было и дальше предаваться грезам, равно как и завороженно наблюдать, с какой деликатностью трогает осень листву Булонского леса. Она наконец-то увидела долгожданный экипаж, который, промчавшись по дороге, остановился у дверей. Анжела едва успела отметить, что дядя приехал не один, а он уж вошел, и Анжела грациозно, в благоговении перед дядиными саном и добродетелями, опустилась на одно колено. Феликс Бонпре благословил ее, возложив длань на облако волос, осенив крестом лоб, после чего поднял свою племянницу и стал всматриваться в ее лицо обожающим взглядом.

– Девочка моя дорогая! – воскликнул он, растроганный, и повторил: – Девочка моя!

Лишь после этого кардинал обернулся к Мануэлю, который скромно стоял в дверях.

– Вот, Анжела, это представитель Господних «малых сих». Он лишен и родных, и близких, поэтому я взял его под свои попечение и защиту. Ты ведь будешь с ним ласкова, как с братом, не правда ли? Ибо все мы в глазах Господа – одна семья, а скорби, одиночество и нужда лишь укрепляют любовь, которая связывает нас прочными узами.

Анжела подняла на Мануэля чистый взор и улыбнулась. Ей сразу понравилось личико, облагороженное непрестанной душевной работой. Интересно, подумала Анжела, откуда взялся этот отрок, такой с виду умненький, в Божией искрой в глазах? Впрочем, среди свойств, НЕ присущих женщинам, за Анжелой числилось отсутствие праздного любопытства: она почти брезговала задавать вопросы о делах, ее не касающихся. Поэтому она ограничилась улыбкой (которая, впрочем, сама по себе была красноречивее ласковых слов), и произнесла:

– Добро пожаловать! Ты, наверное, уже почувствовал: где бы ни появился мой дядюшка, там сразу становится тепло и уютно, как дома?

– Да, я почувствовал