Наставник во Христе - Мария Корелли

Анжела сверкнула своими голубыми, точно фиалки, глазами.

– Феликсу Фору не было суждено остаться президентом, – возразила она.

– Вот именно. Он скончался. Не сомневаюсь: вы считаете, что Фора не постиг бы удар, если бы им было сделано все возможное для оправдания невиновного. Женщинам того типа, к которому принадлежите вы, дорогая Соврани, всегда кажется, будто Бог – Верховный Владыка – вмешивается в земные дела аккурат в нужную минуту, не раньше и не позже. Действительно, порой впечатление именно таково; но такие случаи – чистые совпадения.

– А по-моему, совпадений не бывает, – пылко заговорила Анжела. – Как и шансов, и везений, или, в вашей терминологии, счастливых случайностей любого сорта. Я считаю, что абсолютно все предрешено с самого начала времен, и все расписано четко, вплоть до таких мелочей, как траектория движения пылинки в пространстве. Да, тут математическая точность! И Движущая Сила, она же – Священное Средоточие всего сущего, которое я называю Богом, – не может ни изъять хотя бы одну составляющую, ни изменить ее судьбу, иначе рухнут вся система, весь грандиозный замысел. Это мы сами, по неведению, говорим о случайностях; таково мое мнение. Если же я воскликнула «Как вы остаетесь священником?», то вот почему: для меня непостижимо, когда человек сознательный и образованный говорит одно, а думает другое. Неужели не понятно: Господь будет судить за мысли, а не за слова, сказанные на публику?

– Да, это соображение и мне причиняет известный дискомфорт, – согласился аббат, не снимая с лица улыбки. – Для человека, который всю жизнь предпринимал усилия, чтобы казаться добродетельным и благородным, очень тяжело под занавес добровольно расставаться с маской…

– Иногда ему такая возможность и не дается, – перебила Анжела. – Иногда маску срывает с него сила, против которой человек ничтожен. Вы ведь знаете поговорку: «Не говори “счастливчик” про того, кто еще не умер»?

– Конечно, знаю! – Верньо поудобнее устроился в кресле – спор с «этой Соврани» доставлял ему удовольствие, он даже был склонен назвать ее единственной женщиной, которая вызвала в нем желание стать добродетельным. – Впрочем, эта сентенция имеет двойной смысл. Она может значить, что в жизни человек всегда несчастен – к этому толкованию склоняюсь я сам. Вторая версия – о человеке СУДЯТ лишь после смерти, и тогда о счастье даже речи не идет, ведь для умершего безразлично, дурным или хорошим его находят. И вообще, смерть обеляет всякого – почитайте хотя бы эпитафии!

Анжела улыбнулась.

– Вы очень остроумны, – произнесла она, – однако лестная эпитафия всего-навсего свидетельствует о добросердечии родных и близких покойного…

– Или об их благодарности за щедрость, проявленную покойным в завещании, – подхватил аббат. – А может, о чувстве облегчения, с которым родные и близкие проводили его в последний путь. Воистину, любая из трех причин способна вдохновить меня на самые патетические строфы! О, вы хмурите свой чистый лобик! Mea culpa! [49] Я сказал что-то возмутительное?

– О, только не в вашем понимании жизни, – кротко отвечала Анжела. – Просто я вдруг вспомнила свою кузину, редкостную красавицу. Муж терзает ее беспрестанно, хотя и не физически; я бы назвала это «жестокостью цивилизованного человека»; такие определения, как «учтивое тиранство» или «утонченный деспотизм», тоже подошли бы. Куда милосерднее со стороны этого человека было бы просто застрелить бедняжку. Но нет, он предпочел нечто худшее, нежели смерть. В итоге он скрылся, прибрав к рукам все деньги, так что моя кузина была вынуждена сама зарабатывать себе на жизнь. Зато, когда он внезапно умер, кузина тотчас забыла все его зло. Послушать ее – покойный супруг был образчиком добродетели; она чтит его память, носит по нему траур. И деньги тут ни при чем, ведь этот низкий человек успел промотать два состояния – и свое, и женино. По-прежнему моя кузина добывает свой хлеб тяжким трудом, но любит покойного мужа и верна ему, как живому. Что вы на это скажете?

– Что у вашей кузины чудесный характер, что она – прекрасная женщина! Разумеется, она занимается самообманом и находит в нем отраду. Будучи предана мужем, зная, что он не стоит ее поклонения, она перед самой собой разыгрывает святое неведение. Ну не прелесть ли, спрошу я вас? Кстати, обычное дело, когда речь о женщинах. Как ни странно, очень многие из них склонны себя обманывать в делах любовных. И вы – не исключение, милая Соврани.

Анжела опешила:

– Как? Я?

– Да, вы; что ж тут необычного? – Аббат скроил одну из тех улыбок, что использовались им для выражения отеческой любви. – Вы помолвлены с Флорианом Варильо; однако нет, не было и не будет человека, обладающего всеми теми достоинствами, которыми вы наделили вашего превосходного жениха. Да, он интересная персона, недурной живописец – даже в своем роде уникальный. Это так, но вы превозносите его надо всеми художниками и вообще над всем родом человеческим. Вы слепили себе бога (хотя и боги, как известно, не без изъянчиков); ему впору поклоняться, как идолу, этому Флориану, созданному вашей фантазией. И хотя сам я в богов не верю, мне приятно встретить создание, которое такую веру имеет.

– Синьор Варильо не нуждается ни в похвалах, ни в оправданиях, – чуть надменно изрекла Анжела. – Всему свету известно, что он за человек.

– О да! Еще бы! Тут вы попали в точку: всему свету известно, что он за человек! – Аббат Верньо с досадой потер себе лоб. – Вижу, вижу: вы сердитесь на меня, вы обижены. Простите мне мои речи! Я просто старый болтливый циник, я не в восторге от человечества, равно как и от сил, которые движут его развитием. Кстати, на днях я столкнулся в посольстве с этим ужасным Обри Ли, реформатором и социалистом – тем самым, который наделал шуму в Англии своими «Обращениями к народу». Вот уж оптимист из оптимистов! Вообразите: верит во все и во всех – даже в меня!

Грудной, благозвучный смешок Анжелы создал впечатление, будто в гостиной кто-то взял несколько мелодичных аккордов.

– Удивительно! – воскликнула Анжела. – Верит даже в вас! Как ему это удается, мосье аббат, ответьте, пожалуйста!

Аббат чуть нахмурил брови.

– Непостижимым образом! – сказал он. – Обри Ли – чудак, и убеждения у него соответствующие. Когда я, говоря о человечестве, делаюсь язвительным – ибо только язвительности люди и заслуживают, – Обри Ли глядит на меня взором, полным терпения. «У вас это пройдет, – заверяет он. – Вы преодолеете эту фазу». Я