Наставник во Христе - Мария Корелли

возражаю. «Милостивый государь, – объясняю я, – в этой, как вы изволили выразиться, фазе, я прожил уже сорок лет. В юности я молился ангелам и святым, преклонял колени перед каждой Мадонной во всех городах и селениях, в которые заносила меня судьба. Но, когда мне стукнуло двадцать лет, я забросил всех милых небесных кукол разом и не верю ни во что, а менее всего – в себя. Сейчас мне шестьдесят, но я, по-вашему, лишь “преодолеваю фазу”». Сказать ли, что он ответил, да еще с какой холодностью? Извольте. «Вот именно. Ваши сорок лет, равно как и ваши шестьдесят, всего лишь Мгновение. Оно промелькнет и сменится другим Мгновением, которое истолкует предыдущее. Это ведь так просто». Тогда я поинтересовался, какое Мгновение лучше – нынешнее или грядущее. Он сказал, что грядущее Мгновение я подготавливаю сам. Еще и добавил, просияв улыбкой: это, мол, хорошо, и объяснил почему: «Разумеется, потому, что вы уж постараетесь!» «‘Il faut que tout homme trouve pour lui meme une possibilite particuliere de vie superieure dans l’humble et inevitable realite quotidienne» [50]. Я не нашел «possibilite particuliere»; Обри Ли уверяет, это потому, что я и не утруждался поисками. Что вы на это скажете?

– По-моему, идеи мистера Ли прекрасны, – с расстановкой отвечала Анжела, чей взор туманила мечтательность. – Я бывала на его выступлениях – мистер Ли рассуждал о религии, искусстве, труде. У меня сложилось впечатление, что он человек благородный и прямой. И очень одаренный.

– Да, в Англии, по слухам, он уже вызывает озабоченность властей. Он пишет книги, которые несут опасность, ибо в них правда. Он стремится разоблачать всякую фальшь и подлог, совсем как другой социалист, наш, доморощенный, – его имя Ги Гранди. Этот не успокоится, пока, подобно Руссо [51], не спровоцирует во Франции очередную революцию. Говорят, Ги Гранди всего лишь земледелец – но пером владеет как пророк. Так вот, Обри Ли – субъект того же калибра, только его тексты направлены в первую очередь против лицемерия в религии, тогда как Ги Гранди упирает на лицемерие в отношениях между социальными классами. Осмелюсь заметить, именно по этой причине мне всегда очень некомфортно в обществе мистера Ли! – Верньо чуть усмехнулся. – В остальном мистер Ли – превосходный человек, настоящий мужчина. Несколько дней назад в клубе юный виконт де Лорн со свойственным ему пренебрежением заговорил о женщинах. Обри Ли неожиданно для всех оборвал его, и дело чуть не дошло до поединка, но кто-то будто вскользь заметил, что Ли считается одним из лучших стрелков в Англии. После этого виконта как ветром сдуло.

Анжела рассмеялась:

– Незадачливый де Лорн! Я тоже слышала, что мистеру Ли нет равных в сугубо английских занятиях, таких как верховая езда, стрельба и прочее. Этого человека никак не назовешь неженкой.

– Англичане почти все таковы, – подхватил аббат. – Но, по-моему, в Обри Ли есть и качества, чуждые его нации. Например, он избавлен от этой тяжеловесной умственной и эмоциональной флегматичности. Конечно, он силен физически – но также легок и гибок в прямом и переносном смысле. Прибавьте к этому тонкое умное лицо – и получите скорее типаж эллина, нежели сына Les Îles Sans-Soleil [52].

– Les Îles Sans-Soleil… – повторила Анжела. – Постойте, ведь в Англии много солнца!

– Разве? Ну, значит, мне не повезло – я не видел его ни разу. – Аббат передернул плечами с сожалением и в то же время с безразличием. – Хваленая Англия возымела на меня весьма любопытный эффект! Плывя к ее берегам, я страдал от морской болезни; ступив на меловые утесы, угодил под ливень. Лондон, куда я приехал на поезде, как раз был окутан черным смогом, а люди, которые мне попадались, все без исключения либо уже мучились простудой, либо только-только ее подцепили, либо недавно от нее оправились. Ужасная скука! Похороны – и те проходят уныло. А у вас, кажется, иное впечатление?

– Да, – отвечала Анжела. – По-моему, нигде не бывает таких дождей и туманов, каких я насмотрелась в Риме. Вообще в холодное время года Италия гораздо тоскливее Англии. Однажды я провела в Англии целое лето, для меня это было все равно что заглянуть в рай. Прежде я не видела столько цветов и не слышала таких птичьих трелей; в Италии певчих птиц убивают и подают на стол, как известно. Вдобавок никогда я не встречала столько милых и приветливых людей.

– Что ж, наверное, ответственность за гнетущие английские туманы лежит на английских религиозных сектах, – сострил аббат Верньо. – Да, туман у них в головах, и его не проницает солнце веры. Уверяю вас, куда лучше иметь один источник света, хотя бы даже и волшебный фонарь – игрушку, которая в краткой жизни забавляет детей, пока им еще не пора отправляться в постель, где их ждет вечный сон… – Аббат Верньо внезапно умолк, ибо послышались неспешные шаги и в гостиную вошел кардинал Бонпре.

– Ах, дражайший друг Феликс! – воскликнул аббат. Он поспешил встать, схватил протянутую кардиналом руку и слегка наклонился над ней со словами: – Будучи в нетерпении, я взял на себя смелость – остался ждать вас, монсеньор, ведь, насколько я понимаю, вы в Париже не задержитесь?

– Я проведу здесь не более нескольких дней, дорогой аббат, – отвечал Феликс Бонпре, с ласковой улыбкой пожимая руку Верньо. – Вы благополучны? Впрочем, глупо и спрашивать – вы просто лучитесь здоровьем и бодростью духа.

– Выгляжу я недурно, – отвечал аббат Верньо. – Да и живу неплохо. Потому что отбросил тяжкие думы!

– И стали счастливее?

– Не уверен. Есть толика удовольствия в том, чтобы анализировать волнения собственной души, хотя в целом, пожалуй, лучше бездумно наслаждаться настоящим моментом.

– Совсем как это делают бабочки! – усмехнулась Анжела.

– Да, если они и впрямь наслаждаются, с чем я согласиться не готов. По-моему, бабочки как раз вечно недовольны – недаром ведь они порхают с цветка на цветок. Этим они похожи на людей, если вдуматься. Зато, полагаю, бабочек не занимают вопросы философии и религии.

– А вас они занимают? – спросил Бонпре, усаживаясь в низкое кресло, которое придвинула ему Анжела.

– Нет, как правило, – с тонкой улыбкой честно отвечал Верньо. – Однако в этом направлении я недавно чуточку продвинулся. Меня озадачивают некоторые новые науки. Я не ожидал, что в своих выводах они настолько приблизятся к древним пророчествам. Одна из них даже склоняется к тому, чтобы признать существования иного мира и будущую жизнь.

– По-моему, слово «склоняется» здесь неуместно, поскольку уничижительно для постулата столь неоспоримого, – возразил кардинал.

Верньо скосил на него взгляд, в котором мелькнуло недоверие.