Тень твоих крыльев - Мика Моник

Майя уже листала сообщения. Я видел, как бегают её пальцы, как она подносит телефон ближе, как вдруг замирает.

А потом её лицо изменилось.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: по печати прошла волна — холодная, острая, до боли. Испуг. Настоящий, звериный, продирающий до костей.

— Майя? — позвал я.

Она не ответила. Стояла, вцепившись в телефон, и губы у неё побелели.

— Что там?

— Мама, — выдохнула она. — Мама в больнице.

Телефон едва не выскользнул из её пальцев, но она даже не заметила. Она шагнула ко мне — слепо, не разбирая дороги, — и уткнулась лбом мне в грудь, сжав кулаки на моей рубашке. Плечи её дрожали.

Я обнял её. Медленно, осторожно, как обнимают раненую птицу. Прижал к себе и почувствовал, как она дрожит всем телом, как колотится её сердце — прямо напротив моего.

— Тише, — сказал я, сам не узнавая свой голос. — Тише. Разберёмся.

Каин за моей спиной что-то негромко зашуршал, отодвигая табурет. Кажется, он даже не стал напоминать про оплату и свой проигрыш в карты.

А я стоял посреди Рынка Теней, обнимал смертную, которая, возможно, вовсе не была смертной, и чувствовал, как между нами — поверх печати, поверх всей этой проклятой правды — растёт нечто большее.

И это пугало меня больше, чем Ищейки.

Глава 11

Глава 11

Майя

Я не помню, как именно попросила его. Кажется, просто подняла голову от его пиджака и сказала в темноту, пропахшую пеплом:

— Отнеси меня к маме.

Даэмон не сразу ответил. Его рука лежала у меня на затылке, тяжёлая и тёплая, и сквозь печать я чувствовала, как он принимает решение.

— Больницы — плохое место, — наконец произнёс он. — Их мониторят Ищейки. Слишком много людей, слишком много работы для Падших.

— Мне всё равно.

— Я знаю. Поэтому и не отговариваю.

Он подхватил меня на руки, как подхватывают не жену и не добычу, а что-то хрупкое, что нельзя уронить. Я обвила его шею, и мир вокруг нас треснул.

На этот раз портал не был другим.

Нас выбросило в небо.

Я ахнула — не от страха, от внезапности. Под нами, насколько хватало глаз, раскинулся город: россыпи тёплых огней, чёрные русла улиц, блестящая чешуя реки на горизонте. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, и я вдруг поняла, что мы летим. По-настоящему летим — не падаем, а скользим в холодном июньском воздухе, и Даэмон держит меня так, будто я самое дорогое, что у него есть.

— Красиво, — выдохнула я.

— Да, есть в этом, что-то.

— Я думала, летать страшно.

— А тебе разве не страшно?

Я подняла на него глаза. Лицо у него было сосредоточенное, ветер трепал тёмные волосы, и в отсветах далёких фонарей глаза казались почти синими. Ощутив, как краснеют щёки я тихо прошептала:

— Нет. С тобой — нет.

Он не ответил. Только руки сжались чуть крепче.

Город внизу дышал: машины ползли по дороге, где-то мигали неоном вывески магазинов, где-то вздрагивали светящиеся окна. Я смотрела на всё это с высоты, прижимаясь щекой к его груди, и впервые за этот безумный день чувствовала покой. Странно, мир рушился: мама заболела, где-то на небесах хранилась моя душа, а мне вдруг стало спокойно. И всё это потому, что Даэмон был рядом.

Больница выросла из темноты внезапно — серое здание с редкими жёлтыми окнами. Даэмон пошёл на снижение плавно, как большая птица, и опустил меня на асфальт у бокового входа, за кустами.

— Дальше пешком, — сказал он. — Я буду следить за тем, чтобы Ищейки не вышли на нас.

— А крылья? — спросила я.

Он повёл плечами, и я увидела, как воздух за его спиной сгущается, дрожит, будто над раскалённой дорогой, — а потом опадает. Крылья исчезли под мороком, и передо мной остался очень высокий, очень усталый парень в чёрном дорогом костюме.

Очень красивый парень.

— Так лучше?

— Так привычнее для людей, — кивнула я.

В вестибюле пахло хлоркой, лекарствами и несчастьем. Дежурная сестра подняла на нас глаза — усталые, равнодушные, — и снова уткнулась в журнал.

— К кому?

— К Лавровой. Палата триста семнадцать, — выпалила я.

— Приёмное время до восьми. Сейчас поздно. Завтра приходите.

— Я из другого города! — в моём голосе прорезалась мольба. — Я ехала весь вечер, мне только на минуту. Пожалуйста.

— Правила для всех, — отрезала она, не поднимая головы.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Даэмон вдруг шагнул вперёд и наклонился к окошку. Он ничего не сделал — только посмотрел. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого у сестры дрогнули пальцы на журнале.

— Вы нас пропустите, — произнёс он негромко.

И это был не вопрос.

Сестра моргнула. Потом ещё раз. Зрачки у неё расширились, лицо разгладилось, как бумага под утюгом.

— Да, — сказала она чужим, далёким голосом. — Конечно. Идите. Триста семнадцатая, третий этаж, направо.

Я выдохнула и бросилась к лестнице.

Палата триста семнадцать оказалась в самом конце коридора, за белоснежной дверью и табличкой, на которой кто-то криво написал фамилию моей мамы синей шариковой ручкой. Я остановилась перед ней, не решаясь нажать на ручку, и в эту секунду почувствовала за спиной Даэмона — не услышала, а именно почувствовала: печатью, кожей, всем тем новым чувством, которое выросло во мне вместе с золотой Печатью на запястье. Чувством, которое я так и не решалась назвать вслух.

— Иди, — тихо сказал он. — Я подожду здесь.

— Нет, — я поймала его за рукав. — Ты