Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— То есть перегородки переносили.

— То есть я не помню, — отрезал он. — И потом, что ты называешь помещением? Ниша под швабры это помещение? Кладовка два на полтора? У тебя тупик за инвентарной, я его вижу на плане, там ничего нет и не было.

— На плане.

— На плане, Кротов. Документ первичен, всё остальное твои утренние ощущения. — Он вздохнул, и вздох получился почти отечески усталым. — Ты же понимаешь, мы постоянно реструктуризируем наши активы. Бизнес живой. Если какой-то отдел больше не приносит пользы или, скажем так, начинает накапливать слишком много издержек, мы его просто удаляем. Оптимизируем под ноль. Расширение площадей за счёт сокращения неэффективных зон, это азбука.

— Под ноль, — повторил я.

— В бизнесе не должно быть слепых зон, Кротов. Ни в отчётности, ни в планировке.

Я слушал этот корпоративный кисель, стоя перед полукруглым следом на линолеуме, и понимал: он говорит буквально. Ни одного переносного смысла. «Удаляем» значит удаляем. «Под ноль» значит под ноль. Магазин умеет стирать комнаты вместе с полками, стеллажами и, возможно, людьми, которые в этот момент придерживали левой рукой стопку накладных.

Швабра снова повернулась к стене и провела по ней ладонью, теперь медленно и как будто извиняясь.

Я шагнул ещё ближе, почти вплотную, и в телефоне что-то треснуло.

— … ротов, ты слы……тивация это не……ррр…

Голос Директора рассыпался на куски, как будто его прогнали через сломанную рацию. Между словами лезло шипение, а в шипении, если вслушаться, что-то ритмично постукивало, глухо и низко. Я отступил на шаг. Голос вернулся целиком, на середине фразы про горизонт планирования. Шагнул обратно. Помехи.

Сотовая связь, стало быть, в этом углу ловит хуже. Хотя Директор дозванивался мне и на складе, и в щитовой, и, подозреваю, дозвонился бы на дне Марианской впадины. Но здесь, у стены, между мной и ним что-то стояло. Или кто-то. Или просто бетон особенно толстый.

В коридор из зала зашёл Котя. Видимо, решил, что миска подождёт. Он подошёл к нам, сел ровно на границе полукруглого следа, лапы поставил на матовое, хвост оставил на глянцевом, и задрал голову.

Взгляд у него шёл выше человеческого роста и упирался во что-то, что для меня выглядело как пустой участок голубизны под самой лампочкой. Зрачки у кота расширились до чёрных монет. Уши стояли торчком, но не назад, а вперёд, как у охотника, который слушает мышь в стене.

Мне от этого стало настолько неуютно, что рука сама полезла за воротник. Значок с Ильичом сидел на месте, холодный, гладкий, без единого намёка на ржавчину.

Ладно. Коты вообще любят пялиться в пустые стены. У бабушки в деревне кот мог час сидеть перед голой печкой и смотреть на неё так, будто там показывают финал Лиги чемпионов. И ничего в той печке не сидело, кроме золы. Так что не обязательно, что в стене прячется какая-то чертовщина.

Не обязательно. Просто вероятность ненулевая.

— … и поэтому, Кротов, — вернулся Директор, когда я отступил ещё на полшага, — я и говорю: работай, не отвлекайся на интерьер, интерьер это зона ответственности собственника, а не персонала. Твоя зона это касса и…

Дальше в трубке случилось то, чего я от этой трубки не ждал.

Сначала глухой удар. Тяжёлый, будто на стол в кабинете уронили что-то размером с телевизор. Потом фарфор. Не звяк ложечки, а короткий, звонкий взрыв: чашка, блюдце и всё, что стояло рядом, разлетелись по полу. И сразу за этим раздался голос.

Не голос Директора. Низкий, вибрирующий, он произнёс несколько слогов на языке, которого я не знал и знать не хотел. От этих слогов затылок словно набили иголками изнутри, а зубы заныли, как от ледяной воды.

Швабра дёрнулась и посмотрела на телефон. Котя прижал уши.

— Всё, Кротов, — быстро, почти скороговоркой сказал Директор, и впервые за всё время я услышал в его баритоне что-то похожее на торопливость. — У меня тут… из налоговой пришли. Кстати. Передай инвентарю номер два, чтобы не царапала свежую штукатурку. За порчу стен тоже предусмотрен штраф, статью найдёшь в регламенте. Конец связи.

Гудки… Тишина. На экране «Телеги» повисло «вызов завершён, 14:32».

Я постоял, глядя на телефон. Из налоговой, значит. С таким голосом. Ну да, в налоговой народ работает ненормированно, слышал.

— Короче, — сказал я вслух, обращаясь к коту, стене и стажёру, — я дойная корова, которая сама считает свои надои, сама сдаёт молоко и ещё благодарит за то, что ей с душой объяснили норматив удоя. Гениальная схема. Надо будет запатентовать.

Котя не ответил. Он всё ещё смотрел вверх, на пустое место под лампочкой.

Я убрал телефон в карман жилетки, рядом с ручкой-мультитулом, и повернулся к Швабре. Царапины на стене стали заметнее: десяток белых борозд там, где она скребла краску.

Штраф за штукатурку, ага. Свежую. Он сам проговорился и даже не заметил. Или заметил и решил, что я тупой.

— Пойдём, — сказал я и мягко взял её за локоть. — Кофе с сахаром, потом разберёмся. Тут дверь или уже не тут, это вопрос не на пустой желудок. В том числе и для Коти.

Она не сдвинулась.

Локоть под толстовкой был холодный, как бутылка из витрины, и твёрдый, как арматурный прут. Я потянул чуть сильнее, для приличия, понимая, что при желании она сдвинула бы эту стену быстрее, чем я её на сантиметр.

Вместо того чтобы пойти за мной, она перехватила мою руку. Не грубо, но так, что вырваться я бы не смог, даже если бы упёрся ногами в стену. Развернула мою ладонь и прижала её к бетону. Ровно к тому месту чуть ниже уровня пояса, где, по всем законам столярного дела, у двери должна была сидеть замочная скважина.

И посмотрела на меня. Не с ужасом уже, а с вопросом.

«Чувствуешь?» — я прочитал это в её глазах.

Бетон оказался холодным. Обычный декабрьский бетон в неотапливаемом тупике, от которого пальцы стынут за пять секунд. Шершавый, с крошками краски.

Только под самой серединой ладони, в одной точке размером с монету, шло тепло. Слабое, но вполне ощутимое. Оно нарастало и спадало, нарастало и спадало, с промежутком в секунду или чуть больше. Как будто там, за десятью сантиметрами монолита, в замурованном пространстве, до сих пор что-то работало. Гудел трансформатор? Крутился вентилятор в