Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Тайна ящика с глиной

За 12 лет его открывали всего трижды. После первого раза бесследно исчезла горничная. После второго — стерся с лица земли целый город на Балканах (Возможно, город стерли не с лица земли, а из воспоминаний всех живых людей, а в реальности он ещё существует). Третьего раза Информатор не помнит, хотя утверждает, что он имел место. Какая сущность или проклятие заперто в этом ящике, если глина из него требует человеческой жертвы или геополитической катастрофы при каждом открытии? *проверить*

От Автора:

Небольшое напоминание по теме иллюстрации в этой главе. Надеюсь, вы помните, что нельзя смотреть на открытую спину Шамхат дольше двух секунд?

Глава 7

Имя для Швабры

— Стажёр Швабра спрашивает, что делать с остатками стеллажей, — сказал я в трубку. — Там куча запчастей осталось. В инвентарной скоро места не будет.

Стажёр склонила голову набок, напомнив мне зависший компьютер, и замерла. Секунды на три. Потом снова подняла руку к стене.

— А, да оставьте их в инвентарной, я людей пришлю, они завтра утром заберут, пока ты будешь спать, — ложечка звякала о фарфор в такт словам. — К слову, Кротов, ты, главное, не зазнавайся. Парень ты перспективный, спору нет. Но я видел сотрудников и более одарённых, и куда более амбициозных. И что ты думаешь?

— Что?

— Амбиции их и подвели. Больше мы с ними не виделись.

Я открыл рот, чтобы уточнить, в каком смысле не виделись. Уволились, переехали в Краснодар, ушли в «Пятёрочку» на повышение или… Нет. К чёрту «или». Утро, шея хрустит, кот не докормлен, у меня нет ресурса на «или».

— Я учту, — сказал я.

Директор что-то ответил про кадровый резерв и горизонт планирования, но слова уже сыпались мимо, как мелочь из дырявого кармана. Всё моё внимание уехало на три шага вперёд, туда, где Швабра стояла вплотную к голубому бетону и не отлипала от него.

Причём стояла она не как человек, который разглядывает стену. Она стояла как человек, который стоит перед дверью.

Её правая рука сама поехала вниз, на уровень пояса, пальцы сжались вокруг пустоты и сделали короткий, отработанный жест: нажать ручку, потянуть на себя. Левая рука при этом висела чуть приподнятой и согнутой, будто придерживала что-то у бедра. Поднос? Стопку накладных или ящик с товаром? Что-то такое, что носишь каждый день и уже не замечаешь, что несёшь.

Дверь не открылась. Потому что двери там не было.

Швабра повторила жест. Ещё раз. И ещё. На четвёртой попытке рука прошла сквозь то место, где должна была быть ручка, и упёрлась ладонью в холодную краску.

Вот тут её и сорвало.

Она вцепилась ногтями в бетон ровно там, где у любой нормальной двери идёт щель между полотном и косяком. Скребла сверху вниз, коротко, часто, с тем сухим звуком, который я слышал из зала. На краске оставались белые царапины. На ногтях, судя по всему, тоже, но ей было не до ногтей.

Потом она отступила на полшага и стала тыкать пальцем в стену на уровне груди. Раз, два, три, четыре. Пауза. Снова четыре раза. Так тычут в кодовую панель, когда набирают комбинацию, которую не помнишь головой, но помнишь пальцами. Панель не отвечала, потому что на этом месте висела только облупленная голубизна.

И тогда Швабра снова обернулась.

Я много чего видел в её глазах за последние сутки. Пустоту. Вопрос «правильно ли я вымыла пол». Полное равнодушие к крабу, которого она держала над головой. Но сейчас там стояло другое. Так смотрит человек, который дошёл до своей квартиры, достал ключ и увидел, что вместо двери на площадке сплошная кирпичная кладка. А соседи проходят мимо и удивляются, чего это он застыл.

— Я тебя вижу, — сказал я ей тихо, прикрыв микрофон ладонью. — Сейчас разрулим.

— Кротов, ты меня слушаешь? — спросила трубка.

— Слушаю, конечно. Расширение, горизонты, резерв.

— Я про мотивацию говорил.

— И про мотивацию слушаю.

Я подошёл ближе и наконец посмотрел на стену так, как надо было посмотреть в первый день. Но кто в здравом уме разглядывает тупик тёмного коридора за инвентарной?

Теперь я смотрел на неё как аудитор на накладную, в которой цифры вроде сходятся, но подпись стоит подозрительно ровно. Словно ее вставили через редактор.

Краска здесь была та же самая, голубая, облупленная, с чёрными оспинами там, где отвалилась штукатурка. Только вот рисунок этих оспин мне что-то напоминал. Я перевёл взгляд на соседний участок, ближе к двери инвентарной, потом обратно. Пятно в форме кривой запятой. Трещина, идущая от него вправо вниз. Скол размером с пятак у самого пола.

Всё совпадало. Один в один, до последней чешуйки.

Магазин просто скопировал кусок стены и вставил его рядом. Как ленивый дизайнер, который в три ночи затирает на макете лишний объект штампом и надеется, что заказчик не станет приглядываться.

Ctrl + C, Ctrl + V.

Я опустил глаза. На линолеуме перед стеной, у самого плинтуса, лежала потёртость. Матовая, стёртая до серого, в форме аккуратного полукруга. Такой след оставляет провисшая дверь, которая тысячу раз чиркнула нижним краем по полу, открываясь наружу. Радиус сантиметров восемьдесят. Стандартное полотно.

Двери нет. Траектория осталась, вплавленная в пол, как рисунок на выцветшей клеёнке.

И ещё кое-что. В самом низу, где стена уходила в плинтус, из бетона торчал клочок бумаги. Крошечный, с ноготь, желтоватый. Я присел на корточки и потянул. Не пошло. Клочок держался так, будто его залили в опалубку вместе с раствором и оставили на десять лет схватываться.

Малярный скотч, приклеенный к бумажке. На торчащем куске сохранилось полслова, написанное чёрным маркером:

«…ходи»

Не входи? Заходи? Не уходи? Три варианта на выбор, и ни один мне не нравился.

Почерк я узнал. Точнее, узнала та моя часть, что вчера полночи разглядывала мокрый бланк с надписью «Годна к работе». Те же угловатые буквы, тот же нажим.

Влад. Мой предшественник. Человек, которого я ни разу не видел и от которого мне досталась инструкция на стене за обогревателем: «Беги отсюда».

— Илья Сергеевич, — сказал я в трубку, — а у нас в магазине раньше было ещё одно помещение? Которого сейчас нет?

Пауза. Звяк ложечки.

— Кротов, ты представляешь, сколько у нас точек по сети? Я, по-твоему, должен помнить,