Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Формулы дышали. Дроби пульсировали, будто пытались сократиться сами. Одна из них дошла до знака «равно», замерла, и Гоша готов был поклясться, что она ждёт ответа.

Никто не двигался.

Эрранти сжала кулаки, и под латексом мигнуло оранжевым, но она сама зажала правую руку левой и сидела так. Каруми приподнялась на локте и смотрела, забыв про поясницу. Намтару молчала, и в этом молчании впервые за утро не было скуки.

Килили вынула иглу. Чёрная, вся в чернилах, она вышла с мокрым звуком, как из живого.

Вторую иглу она выбрала подлиннее. И теперь целилась не в крышу, а в купол над главным входом, в тот приплюснутый холмик между колоннами, где в настоящем здании висит, наверное, герб, или часы, или ещё что-нибудь важное.

Остриё коснулось глины.

И глина не пустила.

Гоша услышал это раньше, чем увидел. Тонкий, жалобный скрип металла, который упёрся во что-то, чего быть не должно. Килили нажала. Игла выгнулась дугой, серебро побелело на сгибе.

Под остриём глина стала камнем. Не затвердела, а стала, сразу, на всю глубину, как будто внутри макета кто-то повернул ключ.

Килили нажала ещё раз. Игла скрипнула и погнулась совсем, уголком, как скрепка.

— Он забаррикадировался, — прошипела она, и в её голосе прорезалось то, чего сёстры не слышали от неё десятилетиями: злость. — Изнутри. Илтани, там столько слоёв паранойи, что можно резать и продавать кусками. Он там, как в бункере, и каждую ночь докладывает ещё кирпич.

— Ничего, — Илтани улыбнулась. Не губами, глазами. — Сделанного достаточно. Отличная работа, сестрёнка.

— Я не закончила.

— Ты закончила. Теперь позволь мне.

Килили поджала губы, но отступила на шаг. Гнутую иглу она не бросила, а сунула за манжет, себе. Гоша заметил и решил, что об этом не думает.

Илтани выбрала самую длинную.

Ту, что лежала в коробке отдельно, и была длиннее ладони. Шамхат покупала её, глядя мальчику в глаза, и мальчик глаз не отвёл. Игла тогда легла на прилавок с чистым звоном, и терминал, кажется, довольно заурчал.

Старшая опустила её в соль целиком. Держала долго, пока соль вся не потемнела.

— Мы посмотрели, что у него на крыше, — сказала она. — И поскреблись в дверь. А теперь посмотрим, что он прячет в погребе.

Иглу она вогнала одним движением.

В основание, в стык между высоким корпусом и низким, в самый низ, туда, где макет стоял на подносе и где у настоящего здания лежал бы фундамент.

Звук был омерзительный.

Гоша слышал, как ломается камень. Слышал, как рвётся металл, как хрустит кость, как трещит лёд в марте. Ничего похожего. Это был влажный, глубокий хруст, с чмоканьем, как если проткнуть тяжёлый кокон и попасть во что-то живое, что там дозревает.

А потом макет затрясся.

Мелко, часто, всей своей глиняной массой. Окна в высоком корпусе дрожали, и Гоше показалось, что за ними что-то мельтешит. Стеклянный мостик между корпусами качался, вот-вот сорвётся. Только глухая башня стояла как вкопанная, и от неё по подносу пошла трещина.

Соль вокруг основания почернела. Кольцом, ровно, как выгорает трава вокруг места, куда что-то пылающее упало с неба.

Из прокола зашипело.

Оттуда, где вошла игла, выползло нечто тонкое и чёрное. С мизинец длиной, гибкое, сплетённое как будто из тех же чернил, что растеклись формулами по подносу. Оно приподнялось, качнулось и вслепую потянулось к пальцу Илтани.

Старшая руку не убрала.

Отросток коснулся соли на её коже и сгорел. Без огня, с шипением, свернулся в чёрный узелок и осыпался пеплом на поднос. Пепел лёг ровно в одну из формул, туда, где та ждала ответа после знака «равно».

Формула перестала пульсировать.

В гостиной стало очень тихо. Даже крошки сухариков под ногами у Эрранти, кажется, притихли.

Первой заговорила Экемми. Она высунула лицо из воротника целиком, чего не делала с падения Константинополя, и смотрела на поднос без своей ленивой поволоки.

Белый воротник разросся настолько, что скрыл все тело Экемми вместе с платьем. Теперь он скорее напоминал дорогую шубу.

— Илтани, — прошептала она. — Илтани, страхи людские текут, они как компот. А это… — Экемми невольно провела языком по губам и, кажется, сама этого не заметила. — Там что-то огромное выращивают. Не для себя, оно в него уже не поместится. Для кого-то ещё.

— Или для чего-то, — добавила Килили.

«Оно тёплое, — отозвалась из угла Намтару. — Я его чувствую отсюда. Оно спит и ест во сне. И ему сладко. Сестра, и оно там не одно».

— Знаю, — кивнула Илтани.

— И ты довольна? — Эрранти придерживала правую руку левой. — Илтани, родная, я тебя не узнаю. Ты стоишь с таким лицом, как будто выиграла в карты.

— Я и выиграла. — Старшая смотрела на макет. Тот трясся уже реже, как больной, у которого спадает жар. — Мы знали, что там кто-то спит. Профессор кормит его с семьдесят восьмого и думает, что держит на цепи. Пёс ходит вокруг и не суётся. Пастух пришёл посмотреть. А мы сегодня впервые его… — она коснулась серебряной иглы, торчащей из глины, — пощекотали.

Каруми на софе слабо кашлянула.

— И что теперь?

Илтани вытерла палец о полотенце, и на полотенце остался след, чёрный, с солью.

Она прищурилась на макет с тем удовольствием, с каким смотрят на медленно закипающий чайник.

— Да ничего. Просто дождаться, когда иглы дойдут до внутренних органов.

Макет дрогнул последний раз и замер. Из прокола на крыше медленно выкатилась ещё одна капля чернил, доползла до края подноса, повисла и не упала.

Гоша посмотрел на неё, на Старшую, на свою стремянку и вдруг с нежностью подумал про люстру.

— Гоша, — сказала Илтани, не оборачиваясь. — Убери с пола сухарики. Они тут не к месту. А ты, сестра, прекрати мусорить.

— Хорошо, Старшая, — Эрранти скрипнула зубами.

Денис

Проснулся я от того, что у меня на груди кто-то… ну как минимум проводил аттестацию.

Котя сидел ровно посередине, лапы сложил аккуратно, хвост обернул вокруг себя и смотрел мне в лицо с выражением человека, который открыл мой личный KPI за квартал и остался недоволен.

В переводе с котиного этот взгляд означал одно: «Подчинённый, где еда?»

— Доброе утро, начальник, — сказал я