Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

После третьего раза… а третьего, кажется, и не было никогда.

Пока он ходил, Илтани распорядилась солью.

— Семь мер под порог. Не внутрь, не снаружи, — бормотала она, расхаживая по комнате и разбрасывая повсюду соль. — Пусть полежат, пока лепим.

— А восьмую?

— Восьмую сюда, в чашу.

Слуги понесли соль к дверям. Килили молча сняла перчатки и повесила их на подлокотник, чернильные пятна на правой всё ещё шевелились. Эрранти пересела на дальний стул, сжала руки в латексе и стала похожа на недовольную школьницу, которую попросили не мешать.

— Маклу? — тихо спросила Шамхат.

— Маклу, — подтвердила Илтани. — Только жечь пока не будем. У Килили есть задумка интереснее.

Глава 6

Ритуал Маклу

Особняк, которого нет на карте

Гоша вернулся с подносом, на котором лежал ком глины размером с человеческую голову. Сырой, тёмный, влажный.

Запах наполнил комнату. Мокрая земля, гниющие венки, тот сладковатый привкус, что стоит над свежими ямами в ноябре у берегов Тигра. Экемми принюхалась было по привычке, но передумала и спрятала нос в воротник.

Илтани закатала белые рукава до локтя. И опустила руки в глину.

Лепила она молча. Гоша за двенадцать лет видел Старшую разной. Видел, как она одним движением брови складывала пополам автомобиль вместе с куском проспекта. Видел, как она час не моргая гипнотизировала лот на аукционе, и тот сам приезжал к ней на каминную полку.

А то, как она заваривала чай, было страшнее всего, потому что чай получался идеальный.

Но такой сосредоточенной, как сейчас, он её не видел.

Пальцы Старшей двигались, как у ювелира и как у мясника сразу. Глина под ними мялась без сопротивления и ложилась туда, куда велено… а куда не велено, не ложилась.

Сперва вышел прямоугольник. Высокий, узкий, в девять полосок, которые Илтани прочертила ногтем одну под другой. Окна она продавила, ряд за рядом, одинаковые, тёмные, и глина под ногтем чуть темнела, будто внутри окон уже кто-то выключил свет.

Перед прямоугольником вырос порог. Широкий, тяжёлый, с двумя приплюснутыми колоннами по бокам, каких уже лет пятьдесят никто не строит.

— Пастух приходил, — сказала Илтани в глину.

Никто не переспросил.

— Пришёл к мальчику на порог, посмотрел жёлтым глазом и ушёл. Псу мало клуба, он кусает всех подряд, и уже сунул нос к прилавку. Профессор… — ноготь прорезал длинную канавку, — Профессор копит студентов. Стягивает их в свой подвал, как белка орехи, и думает, что мы не считаем.

Рядом с высоким корпусом вырос второй. Низкий, длинный, в два этажа. Этот Илтани лепила иначе, крупными мазками, и стенки выходили толстые, как у старой кладки. Окна прорезала узкие, точно бойницы.

Между двумя корпусами она протянула переход. Тонкий, хрупкий, на уровне третьей полоски. Мостик, который вроде бы соединяет, а на деле висит и дрожит от любого сквозняка.

— Пришло время, — Илтани разгладила переход мизинцем, — напомнить Третьему Риму, у кого тут право первородства. Вавилон стоял, когда в лесах у этой реки ещё волки выли. Вавилон будет стоять и после.

С краю, чуть в стороне, вырос последний кусок. Башня, глухая, без окон вовсе. Илтани вылепила её тремя движениями и больше к ней не притронулась, будто трогать её лишний раз было неприятно даже ей.

Пальцы вышли из глины чистыми. Ни следа под ногтями, словно грязь боялась осквернять плоть Старшей Крови.

— Готово, — сказала она.

На подносе стояло здание. Высокий серый ящик и длинный низкий сарай, стеклянный мостик между ними и слепая башня в стороне. Маленькое, с ладонь, но такое точное, что казалось, если наклониться, разглядишь надписи на ступеньках.

И в этот момент запах сменился.

Влага и сырость ушли. На их место пришёл мел. Обычный, школьный, тот, что скрипит по доске и остаётся на рукаве. За мелом потянуло старой бумагой, пылью с верхних полок, ещё чем-то тёплым и электрическим, как из-за гудящего системного блока.

А ещё, если принюхаться, сосисками в тесте.

Гоша принюхался. Гоша не ел с утра, и от этого запаха ему на секунду стало тоскливо и захотелось домой.

— Оно живое, — сказала Экемми из своего белоснежного воротника. Тихо и без аппетита.

Белый и пушистый воротник на глазах начал расти и увеличиваться в размере. Без видимой причины.

— Оно давно живое, — Илтани вытерла руки о полотенце, которое Гоша подал и при этом сам не помнил, как. — Килили.

Килили встала.

Шляпу она оставила в кресле. Вуаль подняла, и Гоша немедленно уставился на носки собственных ботинок, потому что на лицо Килили смотреть было нельзя. Успел заметить только, что глаза сегодня синие. Холодные, с чёрными стрелками.

Последний год у госпожи Килили были только такие глаза.

Слуги как раз вернулись от дверей с чашей, куда собрали назад всю рассыпанную соль. Соль осталась на вид та же, но что-то с ней сделалось. Крупинки потемнели по краю, будто каждая за десять минут под порогом успела повидать, кто входил в дом, а кто выходил.

— Соль из-под порога знает, где внутри и где снаружи, — Илтани кивнула на чашу. — Пусть покажет и ему.

Килили выбрала иглу. Не самую длинную, среднюю, размером с указательный палец. Окунула в соль до половины, повернула, вынула. Соль осталась на серебре тонкой коркой.

Потом подошла к подносу.

Иглу она держала как хирург, тремя пальцами, локоть на весу. Остриё коснулось крыши высокого корпуса, ровно посередине.

Пошло вниз, медленно. Глина хрустела. Не так, как хрустит земля, а как хрустит мелок, когда его давят в кулаке. Килили вводила иглу миллиметр за миллиметром, останавливалась, чуть поворачивала, слушала и шла дальше.

— Первый этаж, — сказала она через минуту. — Пусто. Второй… тоже. Третий. Тут кто-то не спал три ночи. Четвёртый.

Игла вошла ещё на волос.

— Четвёртый полный, — Килили наклонила голову. — Там сидят. Много. Рядами. И боятся.

— Чего? — спросила Шамхат.

— Что их вычеркнут.

Игла ушла до половины, и из прокола потекло. Выступила капля чего-то чёрного, густого, как смола, и медленно поползла по серебру иглы вверх.

Чернила?

Они добрались до середины. Капля упала на поднос и растеклась. Но растеклась не пятном. Гоша, стоявший в шести шагах, отчётливо видел, как чёрное ложится углами и чертами, как выводится дробь, за дробью тянется знак