Усилитель 4. Имперский триатлон - Алексей Урусов

время знакомства, в Бурятии, он был, по человеческим понятиям, парень, то теперь уже однозначно — взрослый мужик. Есть у него, конечно, свои тараканы в голове, хотя у кого их нет? А может, и не тараканы — кто там в голове у коней бегает? И он язык лучше стал понимать — я же с ним много разговариваю. И вижу, как он по-разному воспринимает мои слова. Иногда смотрит искоса и продолжает жевать траву, типа: ну-ну, хозяин, рассказывай… сахар только не забывай на ладонь класть… А иногда весь напрягается, широко раскрывает свои коричневые глаза и внимательно слушает, замирая. И сам он при этом подбирается, и уши у него торчком, как у овчарки, и изредка синхронно подрагивают. И вид такой удивлённый; ну прямо вот сейчас скажет: — Да ты что? Ну надо же!

Седлаю коня и Ветер привычно направляется к воротам деревни: вначале у нас разминка, а потом тренировка по прохождению дистанции триатлона. И стрельба из лука и занятия с саблей — тоже каждый день.

Владимир. Монастырь.

— Проходи, проходи Татьяна, присаживайся. Что-то ещё вспомнила? Слушаю тебя внимательно… — тяжело поднявшись, отец Игнатий пересел из кресла за большой стол и посмотрел на Татьяну, разместившуюся напротив.

Сестра Татьяна уже в третий раз общалась с отцом Игнатием — того интересовали подробности четырёхлетней давности, когда на Троицу едва не умер Андрей. По мере того, как какие-то мельчайшие детали всплывали в её памяти, она рассказывала их Игнатию, чтобы картина того давнего происшествия была полнее. Вот и в этот раз она уточнила подробности короткого разговора с игуменьей, вспомнила про постоянный скулёж Красавки, вертевшейся рядом вместе со щенками, и неожиданно резко отпрыгнувшей в сторону, а потом вернувшейся; примерно пересказала разговоры детей и прихожан, стоявших рядом.

Вздохнув, Татьяна продолжила: — А по самому Андрею нового не вспомнила. Я Вам говорила: когда у него сердце отказало и ему помогали, я в какой-то момент поняла, что Андрей принял то, что он умирает. И смирился с этим. Я уж молитву отходную собралась читать. А потом как будто ветерок небольшой, дуновение такое, без шевеления. И сердце у него забилось… У меня аж слезы от радости на глаза навернулись. Какие уж там подробности! А там и скорая подъехала.

— Я тебя просил подумать: что главное в Анатолии и в Викторе? — продолжил беседу новым вопросом отец Игнатий.

Немного помолчав, Татьяна собралась с мыслями и ответила: — Даже у хорошо знакомого человека выделить главное сложно — чужая душа, она, известно, потёмки. Но вот по Анатолию Дмитриевичу можно сказать, что он очень светлый человек, не зачерствел, не смотря на все невзгоды, через которые прошёл. И в нём, наверное, вот это доброе отношение и является главным. Он же не стерпел, когда солдаты погибли и с генералом у него из-за этого конфликт вышел. А если не о духовных качествах говорить, то, наверное, как и все, думаю, что главное у него — военные навыки: он что в седле держится, что стреляет, что с мечом. Да и ребятишками нашими занимается — и воспитывает, и обучает. А это тоже командирские навыки нужны.

— Понятно, — согласно кивнул отец Игнатий. — А по кузнецу, по Виктору, что-то сказать можешь?

— С ним ещё сложнее, он всё время в своей кузне работает, — ответила Татьяна. — Иной раз за две, а то и три недели ни разу его не вижу. Но все в монастыре говорят, что у него есть особое чутьё на время: не только при ковке металлов и всяких там его разогревах. Но и в повседневной жизни. Если он приходит и говорит, что чему-то настала «пора», матушка игуменья тут же людей отряжает, чтобы они это сделали. И всем наказывает, чтобы его слушали, так как не раз убеждались, что чутьё у него очень хорошо работает.

Подмосковье. Поместье графов Раевских.

Каждый раз, когда Софье с детьми удавалось вырваться из Москвы, был праздником в загородном имении семейства Раевских. И для Софьи с дочерями и Александра — это тоже было приятным, а зачастую и долго ожидаемым, событием. После застолья старшие разместились в гостиной, обсуждая новости, а Александр помчался на улицу — в поместье для него держали коня, на котором он любил кататься, вырываясь «на природу».

К Софье, вышедшей на крыльцо полюбоваться на сына, присоединился и глава рода — Павел Николаевич Раевский.

— Как гарцует! С каким наслаждением он катается! Прирождённый всадник! — восхитился Раевский внуком.

Софья согласно кивнула: — Ну так! У вас только и отдыхает. В Москве время по минутам расписано, и даже если это вроде бы отдых, но ты на публике — то это уже работа.

— Растёт как быстро! Давно ли я его в руки брал и в седло подсаживал? А сейчас: рост — как у меня.

— Труднее с ним становится. Ещё год-полтора назад я для него авторитетом была, на всё понятливо кивал головой. И делал, как я скажу. А теперь — не только мама потеряла возможность на него влиять, но и на любое чужое мнение он собственные умозаключения иногда такие выдаёт, что оторопь берёт; спорит на пустом месте, или просто говорит, что сделает не как советуют, а как считает нужным. А если я ему начинаю говорить, так у него аргументов тут же полный список. И все ведь правильные, не поспоришь!

— Все пацаны через это проходят, взросление. А его к управлению империей готовят, он и умозаключения должен делать уметь, и аргументы приводить, — немного помолчав ответил Павел Николаевич.

— Все… — согласно кивнула Софья.

Они помолчали несколько минут, и повернувшись, дочь спросила: — Папа, ты же думаешь, глядя на него о том же, о чем и я? Что их могло бы сейчас двое по двору на конях носиться?

— Нет, сейчас об этом не думал. А вообще, конечно, думаю. Реже с годами…

— А я каждый день.

Отец приобнял Софию: — Иногда коридор возможных решений оказывается настолько узким, что хороших вариантов попросту нет. Лет двадцать назад, за ленточкой, отступали мы. И чтобы вывести семьсот человек «мирных»