Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

образом войско ушло в Крым, а бились они на Дону у Воронежа с малой силой? А потом этот татарин еще и письма принес чудные. Елец, как он пал? Эта баба колдунья под Воронежем, Маришка. А потом… Череда чудных событий вставала перед его глазами.

— Стоп! — Процедил он вслух. — Стоп! А как же спас нерукотворный? Икона в Туле? Под Ельцом в Задонском, или как там его? Монахи, отцы, священники. Куда уходил он? Нет. Может не черт?

— Кто черт? — Корела хмыкнул. — Игорь ваш? Того не знаю. Но, уж точно не может тот парень никчемный, с которым я говорил, быть вашим Игорем Васильевичем. Это невозможно. Люди не меняются вмиг. А прошло всего ничего. Да. Я его по зиме учил.

— Но его даже Мстиславский признал. — Процедил Григорий.

— О… Чего не знаю… Старик. Устал я. Дай пития какого-то. Рана болит, мочи нет. Спать буду. — Выдал Корела.

Войский открыл дверь, они вышли. Уставились друг на друга.

— Что это было? — Проговорил совершенно растерянный Григорий.

— Слова казака. Чего им верить то. А? — Хмыкнул Фрол Семенович. — Бред.

— Он говорил искренне.

— Он мне вчера так говорил, чтобы я ему залена вина налил. Не выдержал. — Войский сморщился, чертыхнулся. — Казак хитер, кого хочешь вокруг пальца обведет.

— Его хотели схватить. Только… Зачем убивать? — Тарарыков насупился, пытался собраться, но после услышанного как-то не очень получалось. Игорь — не Игорь? Но точная его копия внешне. А так совсем иной человек. Как такое возможно?

— Убивать, то не знаю. — Войский мотнул головой. — Я человек не особо — то в этих делах всех. Ну сам понимаешь. В этих. Но, если бы все это на Земском Соборе всплыло.

— Да. Почему схватить хотели, понимаю. Теперь понимаю. Знали ли они? Но убивать.

— Слушай. — Вздохнул Фрол Семенович. — Ты в голову не бери. Слова какого-то казака. Уверен, грязи на Соборе друг на друга кандидаты лить будут. Разве это ново? Помню Тушино. Там же как боярская дума соберется, ооо…

— Ты там был? — Григорий вскинул бровь.

— Приходилось выносить некоторых. Там же бывало и ножи в ход шли, и кулаки, и что только не шло. И такие слова, что, кхам. Не в царских палатах такое говорить.

— Ладно. — В своей манере тяжело и как-то упаднически проговорил Григорий. — Ладно.

— Иди, работай. Дел — то на тебе, Григорий Неуступыч вон сколько. Вся Москва. Вся земля наша русская. Игорь же тебе поручил.

— Поручил. — Тарарыков перекрестился. — За грехи видимо мои наказание. Сидел бы я…

— Неуж-то жалеешь? — Усмехнулся Войский.

Бывший подьячий уставился на него:

— Нет. Не жалею. И в том мой грех. Великий грех человека, что из грязи взлетел и обратно не хочет.

На этих словах они распрощались и разошлись каждый по своим делам.

Москва. Кремль. Успенский собор

— Грешен я, господи. Грешен, ибо… Да что там, грешен во всем. Весь путь мой греховен. — Говорил тихо, замерший в темном углу храма человек. Одет он был неприметно. Шапку снял непосредственно прямо перед входом и сразу же юркнул в полумрак со света. Явно не хотел, чтобы кто-то признал его.

Только вот сложно это было сделать, потому что лицо — то не скроешь. Да и статью человек этот вышел. Читался в нем дух воина. Хотя и пытался он как-то чуть сдвинуть плечи, осунуться. Но вбиваемая с детства суть не подчинялась.

— Патриарх ждет. — Служка замер за его спиной, зажег свечку у иконы.

— А. Что? — Дернулся человек, вскинул брови. Глаза его расширились.

— Ты же исповедоваться пришел. Человек божий. — Служка не смотрел ему в глаза, занимался своим делом, но голос его был точно адресован гостю, пытавшемуся выглядеть инкогнито. — Поэтому патриарх, отец наш, ждет тебя.

— Я…

— Ты волен идти. Или не идти. Если решился, то следуй за мной. Но не сразу. Чуть отставай.

Через пару мгновений он собрался с мыслями, двинулся вслед за служкой, который семенил куда-то вдоль стены в полумраке. Людей было мало, время между службами. Поэтому гость и выбрал это время. Никто на них особо не обращал внимание, только вот казалось ему что смотрят все.

Служка внезапно исчез, как сквозь землю провалился.

Миг, второй. Идущий следом, пытавшийся быть инкогнито, заозирался, но услышал легкое постукивание справа. И правда. Здесь за краем стены был неприметный коридор. Служка удалялся по нему.

Они прошли через полумрак, и не поднимая глаз, проводник толкнул дверь.

В глаза гостя сразу ударил свет. Он оказался в ярком помещении, освещенным падающим откуда-то из-под свода светом.

— Здравствуй, Дмитрий. — Проговорил Патриарх Гермоген, замерший в созерцании иконы, на которой была изображена дева Мария — Матерь Божия.

— Я… — Смутился гость. — Отец. Я. — Он начал опускаться на колени. — Грешен я. Как же я грешен.

— Время такое, Дмитрий. Время. — Вздохнул старик не поворачиваясь к нему.

— Я убивал. Я служил людям, которые призывают убивать. Я выполнял их приказы. Со всем тщанием…

— Это их грехи, отчего же ты их приписываешь себе?

— Убивал я. Жизни лишал. И вел людей на смерть.

— То ратный промысел твой. То защита земли нашей, веры православной. — Отвечал Гермоген. — Смута. Грех великий на земле нашей. И наше дело, замолить его. Поправить. Уверен я. Ты пришел не потому, что убивал.

Замерший на коленях склонил голову.

— Я… Я…

— Ты предал? Это тяжкий грех. Ведь отец лжи предал Господа нашего. И оттого он самый опасный, самый страшный наш враг. Тот, кто соблазняет, лжет и вовлекает во грех. Так скажи мне, предал ли ты?

— Я сидел бок о бок с теми, кто задумал страшное.

Гермоген вздохнул вновь, повернулся, взглянул на замершего у дверей человека, смотрящего в пол. Он был крепок, силен, честолюбив. Пожалуй на такого можно было бы положиться во многом. Не подвел бы, постарался бы сделать дело, довести до конца.

— Смута. — Проговорил Патриарх. — Сложно понять нам, грешным людям, кто прав, кто лжет. И есть ли те, кто правы.

— Уехать хочу. Не хочу здесь. Лучше…

— Убивать? — Невесело усмехнулся Гермоген. — Встань, Дмитрий. Ты же сам сказал, что грешен, потому что убивал, и вот. Один грех другим покрыть хочешь. Нет. Так не бывает. Только исповедь очищает от греха. Только путь к Господу нашему.

— В монастырь.

— А кто же судьбу нашу решать будет? Ты человек честный. Это видно. Ты не подвел тех, кому служил. И тех, кто служил тебе.

— Так что мне делать,