Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

характере человека, и именно потому он очень строгий судья человека, потому что маленьких и обычных людей нет – все должны быть большими. Суд по большому счету присутствует в любом рассказе Чехова.

Столетие подражает Чехову, правда, столетие это еще не завершилось. Столетие не заметило еще требовательности Чехова.

Меру чеховской величины знал Толстой.

Чехову казалось, что для Толстого все писатели равны, поэтому он ко всем одинаково снисходителен.

Но дневники Толстого показывают, что Толстой увидел у Чехова новый способ показа человеческой души, хотел применить этот способ в любимой своей вещи – в «Хаджи-Мурате».

Толстой увидал, что чеховский способ описания годен для описания великого и героического.

Чехов умер в самом начале подъема.

Толстой, когда болел, раз попросил Чехова поцеловать его: Чехов нагнулся, старик прижал молодого друга к волосатым губам, потом, отпустив немножко Антона Павловича, сказал, улыбаясь:

– А драмы ваши мне не нравятся. Насколько плох Шекспир, а и тот лучше.

Я записываю этот разговор по памяти: мне передал его Горький. Я знаю, что есть другие записи, вероятно тоже не дословные. В озорстве выздоровления Толстой сравнил двух великих – Шекспира и Чехова, двоих – тех, с которыми он был несогласен.

Особенности чеховских новелл

И. А. Бунин записывал в своих воспоминаниях про Чехова:

Один писатель жаловался: «До слез стыдно, как слабо, плохо начал я писать!»

– Ах, что вы, что вы! – воскликнул он. – Это же чудесно – плохо начать! Поймите же, что, если у начинающего писателя сразу выходит все честь честью, ему крышка, пиши пропало!

И горячо стал доказывать, что рано и быстро созревают только люди способные, то есть не оригинальные, таланта, в сущности, лишенные, потому что способность равняется уменью приспособляться и «живет она легко, а талант мучится, ища проявления себя[412].

Это верно не для всех писателей. Лермонтов рано начал писать и пришел к необыкновенной удаче, к необыкновенному мастерству тоже рано, хотя, конечно, не легко.

Трудно начал писать Чехов: он сам создавал, очищал свое умение. Не всегда он мог преодолеть вкус заказчика, и когда он говорил, что ему пришлось по капле выжимать из себя раба, то это говорилось не только о быте.

То, что было выжато, было выброшено.

Чехонте был талантливым журналистом, но сам Чехов в собрание своих сочинений мало впустил вещей первого периода.

Писатель промывает и выбрасывает на отвалы пустую руду, добиваясь чистого золота.

Подымать отвалы, и опять перемешивать их с золотом, и все это с рвением издавать большими тиражами несколько неразумно.

Конечно, и в самых ранних вещах у Чехова есть удачи и точные записи никем не отмеченных интонаций. Но это только пути к удаче. Нельзя всех читателей вести к обеду через кухню.

Не надо заваливать удачу писателя его полуудачами.

Надо давать Чехова, отделившегося от Чехонте, то есть подымать творца, сумевшего отказаться от традиционных фабул, натуралистического отражательства и эпигонства.

Чехов презирал писателей, которые понимают и любят жизнь такой, какой ее описали в других романах; едят как бы уже переваренное.

Он в молодости успел написать пародии почти на все виды тогдашней переводной литературы. Так люди парохода, замерзшего в гаттерасовских льдах, обкалывают лед кругом, превращая его в обломки, для того чтобы плыть в прежде недоступные места.

Чехов строил свои сюжеты, вскрывая противоречия внутри самого предмета – сюжета; он хорошо владел фабулой, это видно в такой пародии, как «Шведская спичка». Но ему нужно было построить новый сюжет на раскрытии самой сущности явления.

Для того чтобы понять всю новость построения новелл Чехова, вспомним сперва определение жанра.

Создатель одного из этих определений, Фридрих Шлегель говорил в своей статье 1801 года о Джованни Боккаччо, но думал, вероятно, что определяет жанр навсегда:

Новелла по своему происхождению – это анекдот, «история», новость, фактическое происшествие или даже независимая фабула, но такая, которая существовала до художника, и поэтому, когда он приступает к работе, новелла связывает его либо фактичностью сюжета, либо традиционностью своей редакции. Отсюда следует, что мастерство новеллист может выказать [?] только своеобразием трактовки, что именно на авторской субъективности лежит ударение, когда оценивают обработку бродячего анекдота. Анекдот обыкновенно ничтожен, оторван от великих исторических интересов. Художник уже умеет придать ему значительность. На этом основано все искусство Боккаччо или Сервантеса-новеллиста. В их новеллах самое главное – это не предшествующее состояние сюжета, но знаки, отметки, полученные сюжетом, когда он проходил через руки индивидуального мастера[413].

Такие ошибки делал и я, когда пытался подойти к явлениям искусства, не учитывая их текучести.

Высказывание Фридриха Шлегеля имеет свои ограничения. Он, говоря о новеллах Боккаччо и Сервантеса, может определить только один из моментов в развитии новеллистического творчества.

В том случае, который мы разбираем, чеховские новеллы не определяются в своей сущности ни предшествующими моментами жизни жанра, ни «знаком», который налагает на искусство художник. Они основаны на заостривании конфликтов реальной жизни.

Разбор некоторых ситуаций и конфликтов в рассказах Чехова

Надо различить событийную часть художественного произведения и его сюжетно-композиционное построение.

Только принимая это во внимание, мы можем проверить мнение об отсутствии развязок у Чехова.

У Чехова своеобразны моральные решения. В рассказах дело не в отсутствии последней сцены, это встречалось и в древней литературе, – дело в том, что судьбы героев, их страдания у Чехова не столько не окончены, сколько не отмщены, не искуплены.

Во время Чехова продолжалось расширение методов сюжетного построения. Все больше и шире входит в искусство «повседневность»: кусок как бы вырубленный из жизни и осмысленный при помощи композиционного построения. Исторически здесь мог помочь и переосмыслить опыт высокой литературы – очерк.

В очерке обычно предмет исследуется не в своем временном развитии, а, так сказать, как бы в одновременности.

Возьмем очерк Чехова «В Москве на Трубной площади». Это описание московского рынка. На рынке торговали животными. Впервые очерк напечатан в 1883 году. Сам Чехов называл рассказ в письме к Лейкину «легонькой сценкой».

У очеркиста Лейкина сценки были основаны на акцентировании особенности бытового языка, на подчеркивании его странности, нелогичности.

Чехов написал сценку совсем другого характера: это прямое описание, в котором свое противоречие, как бы скрытый конфликт – посетители рынка нежно любят животных и мучат их.

Все произведение распадается на ряд сценок, как бы на портреты людей и животных. Сценки разрешения не имеют, но конец содержит оценку, которая и служит развязкой.

Вещь Чехова не была напечатана Лейкиным, потому что она показалась Лейкину имеющей «…чисто этнографический характер».

У Чехова: познание предмета – сюжет.

У Лейкина: сюжет равен анекдоту.

Очерки не столько лейкинские, сколько более старые, идущие из эпохи Белинского, от раннего Тургенева, дали Чехову основу для нового построения художественного произведения.

Жизнь, которую показывает Чехов, противоречива и слепа. Люди «На Трубе» себя не видят. Они мучают животных, они мучают друг друга, а между тем вот этот рынок и есть самое светлое в их жизни.

Чехов начинает общее описание рынка с грустно-зоологической характеристики.

Он говорит, что люди там внизу похожи на раков в корзине.

Использование событийного ряда у различных художников различно. Мы об этом говорили кратко, анализируя Гоголя.

Существовало немало очерков, изображающих жизнь извозчиков. Извозчик меняет седоков, его жизнь как бы состоит из бессвязных, не по его воле меняющихся, не точно различимых ощущений.

Молодой Чехов в 1886 году в «Петербургской газете» в отделе «Летучие заметки» печатает, подписавши А. Чехонте, рассказ «Тоска».

Рассказ начинается эпиграфом, что очень редко применяется Чеховым.

Эпиграф взят из псалтыря: «Кому повем печаль мою?..»

Эпиграф