Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

через всю комнату от угла до угла тянется веревка, на которой висят пеленки и большие черные панталоны. От лампадки ложится на потолок большое зеленое пятно, а пеленки и панталоны бросают длинные тени на печку, колыбель, на Варьку… Когда лампадка начинает мигать, пятно и тени оживают и приходят в движение, как от ветра. Душно. Пахнет щами и сапожным товаром».

Ситуация ясна. Сказано, кто действует, рассказано, где это происходит; запах сапожного товара дает представление о квартире сапожника. Обстановка: зеленая лампадка, веревка, движение тени – первый раз дана с реалистическим обоснованием. Идет описание ночи, спать нельзя, а кругом все спят.

Обстановка скоро повторяется, но уже короче, так как подробности заранее подготовлены.

Теперь они даются в действии: «Лампадка мигает. Зеленое пятно и тени приходят в движение, лезут в полуоткрытые, неподвижные глаза Варьки, и в ее наполовину уснувшем мозгу складываются в туманные грезы».

Полторы страницы уходит на описание бреда о смерти отца. Варя засыпает, появляется хозяин; восстанавливается призрачная действительность.

Он больно треплет ее за ухо, а она встряхивает головой, качает колыбель и мурлычет свою песню. Зеленое пятно и тени от панталон и пеленок колеблются, мигают ей и скоро опять овладевают ее мозгом.

Хозяйка кормит ребенка. Идет четвертое описание: «Варька берет ребенка, кладет его в колыбель и опять начинает качать. Зеленое пятно и тени мало-помалу исчезают, и уж некому лезть в ее голову и туманить мозг. А спать хочется по-прежнему, ужасно хочется!»

Наступает утро. Наступает трудовой день Варьки, перечисляются ее обязанности. Приближается вечер. Идет пятое описание: «В печке кричит сверчок; зеленое пятно на потолке и тени от панталон и пеленок опять лезут в полуоткрытые глаза Варьки, мигают и туманят ей голову.

– Баю-баюшки-баю, – мурлычет она, – а я песенку спою…»

Восстанавливается воспоминание – бред о смерти отца. Варька видит своих близких, все понимает, но она находится в полусне и не может понять, что ей мешает жить. Идет шестое описание: «Наконец измучившись, она напрягает все свои силы и зрение, глядит вверх на мигающее зеленое пятно и, прислушавшись к крику, находит врага, мешающего ей жить.

Этот враг – ребенок.

Она смеется. Ей удивительно: как это раньше она не могла понять такого пустяка? Зеленое пятно, тени и сверчок тоже, кажется, смеются и удивляются».

Мы видим обезумевшую девочку, охваченную ложным представлением: «Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам… Убить ребенка, а потом спать, спать, спать…»

Развязка вплетается в седьмое описание обстановки, как бы завершая ее страшным выводом.

Смеясь, помигивая и грозя зеленому пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребенку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая…

Развязка основана не на безумии Варьки, а на безумии социального строя.

О детали как элементе нового сюжета

Общие эстетические законы в какой-то мере оказываются сохраненными, но взаимоотношения частей, их соотношения настолько различны, что мы должны говорить о новых литературных явлениях как бы заново, не забывая о связи с прошлым.

Мы должны понимать, что и завязка, то есть развитие ситуации, делается в разные эпохи самыми различными способами. Ситуация может быть предварительно рассказана автором: так делает Гоголь в «Старосветских помещиках»; или она может раскрыться внезапно в ряде деталей: так делает Чехов в рассказе «Спать хочется».

Значение так называемой художественной детали различно в разные эпохи и для разных жанров.

Пушкинская проза суха – она говорит о главном; гоголевская проза обогащена анализом подробностей и столкновением их; чеховские детали отобраны скупее, чем у Гоголя, и их последовательность более строга, они имеют собственную логику развития и как бы стоят в одном ряду с развитием событийной части.

Гоголь и в повестях цикла «Миргород», и в «Старосветских помещиках» вскрывает ничтожность конфликта и через ничтожность конфликта показывает пустоту существования.

Поэтому, когда конфликт разрешен, например оба старосветских помещика умерли, повесть продолжается, продолжается и углубляется анализ.

Так же сделано и в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Повесть кончается очень знаменитой фразой: «Скучно на этом свете, господа!» Это развязка, резюме бессмысленности жизни.

Конфликты чеховских рассказов разрешаются не событийно, а композиционно.

Система деталей суммирует жизненные положения героев, выражая не случайность, а беззаконность повседневного явления.

О значении противопоставления деталей

Условные фабулы – например, интрига – Чехову не нужны.

У него существуют новеллы, основанные на простейшем противопоставлении, которое дает четкую ситуацию, а потом развертывается в ряде присущих этой ситуации коллизий.

В рассказе «Толстый и тонкий» дело идет об узнавании.

Встретились старые друзья, переменившие свое общественное положение. Коллизия состоит в ступенях узнавания.

Но здесь человек узнает не в чужом своего, а в своем чужого: в школьном товарище – важного чиновника, сановника.

Развязка в том, что мелкий чиновник радуется не возвышению друга, а его недоступности и даже не пытается продолжить дружбу.

Обычная коллизия – например, горечь разлуки друзей, уныние Фальстафа, потерявшего в короле друга-принца, соучастника разных приключений, – снята.

Коллизия бедного человека, который узнал недоступность для него бывшего друга, снята.

У Чехова коллежский асессор наслаждается не величием своего друга, а вообще чином, воплощенным в бывшем друге.

Это последнее падение истории «вечного титулярного советника», о котором так много писали, всегда его жалея. Впрочем, тонкий сам уже два года как получил следующий чин.

Те люди, которые и в конце XIX века остались Акакиями Акакиевичами, теперь не вызывают жалости.

Место действия определяется сразу, одним упоминанием; ситуация тоже дается сразу:

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий.

В характеристике даются только черты, подчеркивающие различность героев:

Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флёр-д’оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей.

Толстый появляется один. За тонким – его семья, которая является всем его миром, общественным мнением и хором его трагедии.

Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком – его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом – его сын.

Происходит встреча, носящая приятельский характер. Заключение сцены потом будет использовано в переосмысленном виде для развязки.

– Порфирий! – воскликнул толстый, увидев тонкого. – Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

– Батюшки! – изумился тонкий. – Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.

Тонкий сразу начинает говорить про себя и своих: в мире у него нет ничего, им противопоставленного. Мир его пуст, даже то, что жена тонкого лютеранка, как будто его выделяет и даже в какой-то мере возвышает среди других тонких, не имеющих даже такого отличия.

Характеристика жены повторяется все время без изменения. Характеристика сына Нафанаила, вернее поза его, повторяется с изменениями, показывающими изменение его поведения от невнимательности к подхалимству.

– Милый мой! – начал тонкий после лобызания. – Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь… Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах… лютеранка… А это сын мой, Нафанаил, ученик третьего класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку.

Тонкий радостно