Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Не всякий человек умеет разочаровываться. Чаще человек изменяется в корне своего характера именно потому, что он будто бы чего-то достиг. Само счастье преступно, когда оно компромиссно.

В записной книжке Чехова появляются отметки о том, как изменяются идеалы и вкусы человека, стремящегося к «крыжовнику».

Оказывается, что надо бояться не «несчастья», а самодовольства при достижении ничтожной удачи.

В третьей книжке короткая запись: «[Крыж.: Семейная жизнь имеет свои неудобства. Балкон, чайку попить]».

Дальше запись: «[Крыж.: от сытости начинается либеральная умеренность]»… «[Самолюбие развилось, уже ему наша фамилия Ч.-Т. казалась звучной и великолепной]».

Дальше: «[умеренный либерализм: нужна собаке свобода, но все-таки ее нужно на цепи держать]»[418].

Все эти глупости связаны именно с тем, что человек доволен и счастлив.

Отдельно было записано: «За дверью счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные и что после непродолжительного счастья непременно наступит несчастье»[419].

Работа продолжалась, и все яснее становится: дело не в том, что есть другие несчастья или что придет несчастье. Дело в самом характере малого счастья.

В окончательной редакции о чиновнике рассказывает его брат.

Коллизия осуществленного рассказа состоит именно в том, что человек доволен своим кислым «кружовником».

«Молоточек» стучит теперь, напоминая об этом.

Чиновник доволен всем.

В черновиках он отказывался от семейной жизни. Теперь он женится на старой, некрасивой вдове и почти что уморил ее голодом: «И, конечно, брат мой ни одной минуты не подумал, что он виноват в ее смерти. Деньги, как водка, делают человека чудаком».

Имение куплено вонючее – рядом с кирпичным и костопальным заводом.

Но чиновник доволен. Он изменился и перешел в стан довольных. Он уже дворянин, и все это произошло от счастья.

Николай Иваныч, который когда-то в казенной палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно», «Телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы».

Тонкий считает себя толстым.

– Я знаю народ и умею с ним обращаться, – говорил он. – Меня народ любит. Стоит мне только пальцем шевельнуть, и для меня народ сделает все, что захочу.

И все это, заметьте, говорилось с умной, доброю улыбкой. Он раз двадцать повторил: «мы, дворяне», «я, как дворянин»; очевидно, уже не помнил, что дед наш был мужик, а отец – солдат. Даже наша фамилия Чимша-Гималайский, в сущности несообразная, казалась ему теперь звучной, знатной и очень приятной.

Доволен он и крыжовником. Он восхищается:

– Как вкусно!

И он с жадностью ел и все повторял:

– Ах, как вкусно! Ты попробуй!

Крыжовник был жёсток и кисел, но чиновник переживал счастье.

Счастье – вот трагедия развязки. Трагично, что «много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила!»

Эти люди счастливы! Если они не счастливы, то сами начинают удивляться: ведь они хотели малого.

Горе довольным, потому что они пошлы. Они закрыли двери, закрыли глаза, стараясь забыть прошлое и будущее.

Горе им: у них и детей их будет оскомина от кислого крыжовника. Дети их забудут, ища своей, тоже ничтожной забавы.

Гибель близка, а могила их не будет оплакана: на ней посадят крыжовник или клубнику.

Степь

Привычное, но уже не существующее может восприниматься как все еще существующее. Не только плуты портные обманули, одев короля в несуществующее платье. Привычное отношение к королю мешает видеть его голым. Угроза, что только неполноценный человек не видит платья короля, – это запрет привычности.

Но часто художники сами несут шлейф несуществующего платья.

Главные герои романов Диккенса, разлученные любовники и добродетельные старики, должны доказывать своим существованием, что король одет и на его платье есть только случайные изъяны.

Толстой и Чехов – разоблачители, причем к этому их приводил их художественный метод, вскрывающий сущность явлений. Они рождены наступающей революцией, отмечены ею.

Человека, доказывает Чехов, надо приучать к требовательности.

Он должен быть жаден к жизни, но не для себя.

Он не должен отказываться от счастья и не должен строить его на несчастье слабых.

Толстой в одном рассказе доказывал, что человеку нужны только три аршина земли. Чехов записал в первой записной книжке:

– Человеку нужно только 3 арш. земли.

– Не человеку, а трупу. Человеку нужен весь земной шар[420].

Овладение миром – великий труд.

Лет тридцать назад пришлось мне увидеть, как заблудилась в подросто́вской степи колонна международного автопробега.

Искали дорогу.

Ночь. Степь так широка, что при луне видна крутизна земного шара.

В луче фар неправдоподобно широкая дорога, усыпанная серебряной, при свете электричества, соломой.

Всходит луна.

Млечный Путь, густо усеянный серебряными звездами, пересекает поперек бледно-зеленое небо.

Это была не главная дорога страны великанов. Старую степную дорогу Чехов описал в «Степи» так:

Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно в самом деле подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях.

Та степь конца прошлого столетия была еще мало пахана, хотя уже столетия мечтали о ней мужики.

Только птицы, овечьи отары, обозы и купцы оживляли степь.

Нет уже чумаков, которые веками проложили богатырскую дорогу.

Но в степи едет бричка, такая, на которой ездил сам Чичиков. На ней он собирался посетить и Херсонскую губернию – место достаточно пустынное, чтобы в нем могли обитать никем не проверяемые, но заложенные в государственном банке мертвые души.

Теперь бричка постарела, а поездка стала как будто реальнее: вздорожала шерсть, и цены меняются.

Люди едут на бричке зарабатывать на шерсти деньги. Времена переменились – купец Иван Кузьмичов бреется, носит очки, соломенную шляпу; похож на чиновника. Он торгует шерстью. Пахнущий сухими васильками, широко улыбающийся старичок священник, отец Христофор, подпоясав цветным пояском серый парусиновый кафтан, тоже едет торговать шерстью и улыбается «так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра…».

Там, за степями, – Черное море, плывут к иностранным портам пароходы с шерстью. В портах оживленно и наполненно: там поезда, дома, мосты, церкви.

Люди в степи как мухи в соборе; они кружат в ней, не наполняя ее. Степь огромна, пуста.

Как передать пустоту степи? Как описать ее спокойное разнообразие, не завалив «пейзажными обломками»?[421]

Как описать степь, не внеся в нее ложного, дать ее огромность в человеческих отношениях?

Ранним утром едут чуточку выпившие, хорошо поевшие деловые люди в степь. С ними вместе едет девятилетний мальчик Егорушка: его везут отдавать в гимназию.

Мальчика хорошо одели в дорогу. У него есть даже