Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Варламов кружится в степи, и все люди изменены его кружением, они крутятся вместе с ним, и в этом кружении меняются их взаимоотношения.

Возчики, идущие за своими возами, – разоренные и несчастные люди.

Это уже люди Горького, люди, выброшенные из жизни. Видит степь до конца только один Егорушка. Его степь художественно достоверна, ему, ребенку, Чехов передал видение, у остальных видение отрезано, скручено кружением Варламова.

О противоречивости и текучести чеховских героев

Невоплощенность того возможно высокого, того, чем могли бы стать люди, обнаруживает Чехов.

Чехов в показе жизни сперва обостряет и обновляет ее жестокую тупость, затем он обнаруживает противоречивость героев и тем самым противоречивость, самоопровергнутость жизни.

То, что могло бы быть натуралистическим показом, становится подготовкой трагедии.

Человек дается и таким, какой он есть, и таким, каким он мог бы и должен быть.

Записи начинаются с констатации бытового. Сюжет «Скрипки Ротшильда» записан во второй записной книжке: жил-был грубый человек с мрачной профессией – гробовщик.

[Гроб для Ольги. У гробовщика умирает жена; он делает гроб. Она умрет дня через три, но он спешит с гробом, потому что завтра и в следующие затем дни – праздник, напр. пасха…

На 3‑й день она все-таки не умерла; приходят покупать гроб. Он, находясь в неизвестности, продает; она умирает. Он бранит ее, когда ее соборуют. Когда она умирает, он записывает гроб в расход. С живой жены снял мерку. Она: помнишь, 30 лет назад у нас родился ребенок с белокурыми волосиками? Мы сидели на речке. После ее смерти он пошел на речку; за 30 лет верба значительно выросла][424].

Развязка пока в том, что человек все же хоть пошел смотреть на вербу: рост дерева означает – жизнь прошла. Гробовщик – пока только гробовщик, он не музыкант. «Убытки» сосредоточены вокруг гроба и не превращаются искусством в убытки, понесенные человечеством.

Когда вещь осуществляется, то Яков Иванович, гробовщик, получает имя, характеристику. Это могучий, тяжелый и безжалостный человек.

Яков делал гробы хорошие, прочные. Для мужиков и мещан он делал их на свой рост и ни разу не ошибся, так как выше и крепче его не было людей нигде, даже в тюремном замке, хотя ему было уже семьдесят лет. Для благородных же и для женщин делал по мерке и употреблял для этого железный аршин. Заказы на детские гробики принимал он очень неохотно и делал их прямо без мерки, с презрением, и всякий раз, получая деньги за работу, говорил:

– Признаться, не люблю заниматься чепухой.

Он – скрипач, хорошо играющий русские песни. Играет в еврейском оркестре, ненавидит людей из этого оркестра, особенно человека слева – флейтиста. Играть было мучительно.

…было жарко, пахло чесноком до духоты, скрипка взвизгивала, у правого уха хрипел контрабас, у левого – плакала флейта, на которой играл рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача Ротшильда. И этот проклятый жид даже самое веселое умудрялся играть жалобно. Без всякой видимой причины Яков мало-помалу проникался ненавистью и презрением к жидам, а особенно к Ротшильду; он начинал придираться, бранить его нехорошими словами и раз даже хотел побить его, и Ротшильд обиделся и проговорил, глядя на него свирепо:

– Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошке.

Ротшильд действительно плохой музыкант – посредственный, слабый человек. Но одновременно – сын таганрогского лавочника и приятель Суворина – Чехов показывает черты происхождения бытового антисемитизма.

Чехов сам «по капле выжимал из себя раба».

Он связывает антисемитизм гробовщика Бронзы с неосуществленной его жизнью и бытовыми мелочами.

Жизнь могучего Бронзы, им самим не увиденная, немо катится к большой, просторной могиле, к бокастому гробу. Сперва гибнет жена. Жена гробовщика умирает радостно и робко, боясь мужа. Ее помолодение, оживленность реалистически обоснованы температурой.

– Яков! – позвала Марфа неожиданно. – Я умираю!

Он оглянулся на жену. Лицо у нее было розовое от жара, необыкновенно ясное и радостное. Бронза, привыкший всегда видеть ее лицо бледным, робким и несчастным, теперь смутился. Похоже было на то, как будто она в самом деле умирала и была рада, что, наконец, уходит навеки из этой избы, от гробов, от Якова… И она глядела в потолок и шевелила губами, и выражение у нее было счастливое, точно она видела смерть, свою избавительницу, и шепталась с ней.

Все описание смерти построено на ощущении ущербности, скудости жизни, выраженном для жены Якова в страхе перед мужем, а для него самого – в тоскливом страхе перед убытками.

Надо делать гроб. «Он взял свой железный аршин, подошел к старухе и снял с нее мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.

Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку:

„Марфе Ивановой гроб – 2 р. 40 к.“

И вздохнул. Старуха все время лежала молча, с закрытыми глазами. Но вечером, когда стемнело, она вдруг позвала старика.

– Помнишь, Яков? – спросила она, глядя на него радостно. – Помнишь, пятьдесят лет назад нам бог дал ребеночка с белокурыми волосиками? Мы с тобой тогда все на речке сидели и песни пели… под вербой. – И, горько усмехнувшись, она добавила: – Умерла девочка.

Яков напряг память, но никак не мог вспомнить ни ребеночка, ни вербы.

– Это тебе мерещится, – сказал он».

Жизни как будто вообще не было, она вся померещилась. Записана она в убыток.

Жалость к мертвой старухе появляется, связанная с мыслью о том, как Марфа относилась к мужу и его скрипке: «А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и все это молча, с робким, заботливым выражением».

Приходит Ротшильд звать одинокого Якова Бронзу в оркестр; он бросается на Ротшильда с кулаками; сам идет гулять.

А вот широкая старая верба с громадным дуплом, а на ней вороньи гнезда… И вдруг в памяти Якова, как живой, вырос младенчик с белокурыми волосами и верба, про которую говорила Марфа. Да, это и есть та самая верба – зеленая, тихая, грустная… Как она постарела, бедная!

Гробовщик осмотрелся: «На том берегу, где теперь заливной луг, в ту пору стоял крупный березовый лес, а вон на той лысой горе, что виднеется на горизонте, тогда синел старый-старый сосновый бор. По реке ходили барки. А теперь все ровно и гладко, и на том берегу стоит одна только березка, молоденькая и стройная, как барышня, а на реке только утки да гуси, и не похоже, чтобы здесь когда-нибудь ходили барки».

Жизнь возвращается к музыканту раскаянием, и не за себя, а за все человечество. Неправильно живут люди, губят себя и землю.

Не сберегли люди ни реки, ни леса; иначе, выгодней, вольней можно было бы жить, сберегая себя и землю.

…жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад – там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет.

Тема убытков перестает быть подсчетом бытовых неудач. Дело идет о душевном убытке.

Тема гробов отступает. Начинает выплывать значение человеческого в Бронзе.

Ночью «…какие-то морды надвигались со всех сторон и бормотали про убытки. Он ворочался с боку на бок и раз пять вставал