Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

class="p1">– Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, – сказал он, – лет десять назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы – первый сорт. Бывало, отвернется к окошку, пошепчет, поплюет – и как рукой! Сила ему такая дадена…

– Где же он теперь?

– А после того, как его из акцизных уволили, в Саратове у тещи живет. Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и идут к нему, помогает… Тамошних, саратовских на дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что так, мол, вот и так… у раба божьего Алексея зубы болят, прошу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлете.

Генерал согласился послать телеграмму.

Нужен адрес. Имя, отчество вспоминают сразу. После этого начинается вспоминание фамилии. В первом туре вспоминается двенадцать фамилий.

– …Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая – из головы вышибло…

Потом метонимически начинают вспоминать все свойства лошадиные и все виды упряжек. Всего предлагается более тридцати разных фамилий.

Развязка в том, что лошадиная фамилия наконец найдена, но она уже никому не нужна: зуб вырвали, и боль прошла.

Приказчик идет, бормоча:

– Буланов… Чересседельников… Засупонин… Лошадский…

– Иван Евсеич! – обратился к нему доктор. – Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять овса? Мне продают наши мужички овес, да уж больно плохой.

Иван Евсеич тупо поглядел на доктора…

– Надумал, ваше превосходительство! – закричал он радостно, не своим голосом, влетая в кабинет к генералу. – Надумал, дай бог здоровья доктору! Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову!

– Накося! – сказал генерал с презрением и поднес к лицу его два кукиша. – Не нужно мне теперь твой лошадиной фамилии! Накося!

«Овсов» как лошадиная фамилия – чистая метонимия.

Если в народном анекдоте «птичьей» фамилией оказалась фамилия Вербицкий, потому что птицы садятся на вербу, то у Чехова «лошадиная» фамилия – Овсов, потому что лошади едят овес.

Но в анекдоте с самого начала фамилия была и не нужна – просто происходило перебирание прослеживаемых следов слова по словам сопричастным.

В новелле фамилия сперва как будто нужна и становится явно ненужной потому, что вырвали зуб.

Если говорить терминологически, то в анекдоте дана ситуация, а у Чехова ситуация развернута в ряд последовательных ступеней – развивающихся коллизий.

Остроумие здесь превращается, перерастает в анализ; сквозь него видна пульсация жизни. Пульс русского человека того времени ослаблен.

Текучесть и двойственность развязок у Чехова

Ситуации, которые берет Чехов для своих рассказов, таковы, что они создают такие коллизии, при которых в человеке обнаруживается неожиданное и в то же время истинное. Герои Чехова как бы проговариваются про свою жизнь. Есть такой рассказ у Чехова – «Длинный язык»: дамочка приехала из Крыма, она болтает с мужем и не дает мужу возможности остановить эту болтовню, говоря ему: «Молчи, молчи и молчи!» Она рассказывает, не желая этого, про свои романы с крымскими проводниками-татарами; она сама разоблачается потому, что для нее нравственно-преступное обычно, у нее просто нет нравственности.

Рядом Чехов берет рассказ о проститутках. Проститутка эта имеет свое профессиональное имя и профессиональную психологию, но в то же время у нее существует истинная человеческая психология, которая вскрывается в определенной ситуации.

Однажды Билибин, друг Чехова, предложил писателю такую тему: «Изобразить порядочного человека, но забитого судьбой, который пришел у приятеля денег в долг просить. Кажется, что тут стыдного? А у него язык не поворачивается, и он все о другом заговаривает, так и ушел, не попросивши»[416].

Чехов принял эту тему и написал рассказ «Знакомый мужчина», рассказ о публичной женщине.

Писатель использовал из предложения Билибина лишь самый факт – неловкость просьбы о займе. Рассказ начинается так:

Прелестнейшая Ванда, или, как она называлась в паспорте, почетная гражданка Настасья Канавкина, выписавшись из больницы, очутилась в положении, в каком она раньше никогда не бывала: без приюта и без копейки денег.

Вся обстановка рассказана сухо и коротко, вещи названы прямо, без обиняков. Значение деталей объяснено и подчеркнуто.

Женщина без своего профессионального костюма чувствует себя как будто голой: «Ей казалось, что не только люди, но даже лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой ее платья. И думала она только о платье…»

Женщина намеревается попросить денег у «знакомого мужчины» – вбежать к зубному врачу Финкелю и потребовать 25 рублей. Но, одетая в обыкновенное платье, Настасья скромна. Она входит, видит себя в большом зеркале на лестнице, без высокой шляпы, без модной кофточки и без туфель бронзового цвета. Она и в мыслях себя уже называет не Вандой, а Настасьей Канавкиной. Зубной врач не узнает ее; она шепчет, что у нее зубы болят. Врач рвет ей здоровый зуб и напоминает о плате. Она отдает ему последний рубль.

Новелла кончается так:

Выйдя на улицу, она чувствовала еще больший стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности. Она уже не замечала, что на ней нет высокой шляпы и модной кофточки. Шла она по улице, плевала кровью, и каждый красный плевок говорил ей об ее жизни, нехорошей, тяжелой жизни, о тех оскорблениях, какие она переносила и еще будет переносить завтра, через неделю, через год – всю жизнь, до самой смерти…

– О, как это страшно! – шептала она. – Как ужасно, боже мой!

Впрочем, на другой день она уже была в «Ренессансе» и танцевала там. На ней была новая громадная красная шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового цвета. И ужином угощал ее молодой купец, приезжий из Казани.

В этой новелле описания сжаты до предела. Не только зубной врач – клиент для женщины, но и женщина, пришедшая на прием, для зубного врача – клиентка. Он ее не видит, не узнает. Повествование строится на двойственности восприятия человеком самого себя, на разнице между Вандой и Настей, определяемой платьем, на разнице между дантистом Финкелем и «знакомым мужчиной».

Стыд приходит к человеку, когда он видит себя просто человеком.

Возвращение Насти в старую жизнь, ее наем связаны, как мы видим, с одеванием формы – ливреи. Эта ливрея – «громадная красная шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового цвета». Эта ливрея упоминалась в действии, когда Ванда увидела себя в зеркале.

Развязки новелл Чехова внутренне неожиданны. Они как будто открытия, которые сделаны писателем для самого себя, причем открытия отвергают обычную развязку, делая характер героя текучим.

В конце осуществляется новое толкование героя и той коллизии, которую тот переживает. Она существует уже как опровергнутая.

Чехов долго создавал рассказ «Крыжовник». Записи, относящиеся к этой новелле, есть в трех записных книжках.

Повествование захватывает целые десятилетия из жизни одного чиновника, который мечтал уехать в деревню. С трудом он покупает «именьице».

Человек сперва называется X, но заглавие «Крыжовник» уже есть. Человек хочет жениться, купить имение, есть свои овощи.

Он скромен, запуган.

Он работает много лет, копит деньги, скуп. Наконец покупает через комиссионера именьишко.

Купил и недоволен. Покупает крыжовник. Кажется ему, что вот для исполнения мечты именно крыжовника не хватает.

Через два-три года, когда он умирал от рака желудка, ему подали крыжовник. Он сказал:

– Вот все, что дала мне в конце концов жизнь!

А в соседней комнате уже хозяйничала грудастая племянница, крикливая особа.

В другом месте записано: «[Крыжовник был кисел. Как глупо, сказал чиновник и умер]»[417].

Создавался рассказ как анализ житейского разочарования. В ходе