Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

– В гимназии вместе учились! – продолжал тонкий. – Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо… Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе… А это моя жена, урожденная Ванценбах… лютеранка.

Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

Тонкий рассказывает о себе все: жена дает уроки музыки, он делает портсигары; он задает вопрос, в результате которого возникает конфликт.

– Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству… Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось уже статский? А?

Уже это было бы идеалом тонкого, но, может быть, при таком чине приятеля он все же решился бы поцеловать его на прощание. Но происходит узнавание.

– Нет, милый мой, поднимай повыше, – сказал толстый. – Я уже до тайного дослужился… Две звезды имею.

Тонкий преображается; не только он изменяется – изменяются даже его вещи, преображается семья тонкого.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился… Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились… Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фронт и застегнул все пуговки своего мундира…

Толстый пытается ограничить чинопочитание. Все бесполезно.

Чинопочитание бескорыстно, бессмысленно.

– Помилуйте… Что вы-с… – захихикал тонкий, еще более съеживаясь. – Милостивое внимание вашего превосходительства… вроде как бы живительной влаги… Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил… жена Луиза, лютеранка, некоторым образом…

Исчезла бытовая речь, словарь стал сентиментально-возвышен. Теперь все, что было сказано раньше, при новых обстоятельствах уже не действительно. Надо заново представить свою семью тому же человеку, но уже как начальству. Мир тонкого изменен новым светом подобострастия.

«Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты». Толстый «отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку. Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: „Хи-хи-хи“. Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку».

Так четвертый раз описана семья тонкого.

Развязка построена на повторении фразы. Когда приятели встретились, то «оба были приятно ошеломлены». Теперь сказано про семью тонкого: «Все трое были приятно ошеломлены».

Описание семьи тонкого дано несколько раз и каждый раз с описанием тех же деталей, но преображенных и переосмысленных. В последний раз семья упоминается слитно.

В рассказах Чехов не торопится, исследуя коллизии, возникающие из простейших ситуаций, до конца. Повторения при кажущемся полном совпадении резко выделяют неповторяющиеся части и освещают всю коллизию в ее целостности.

Психологизации в новелле нет. Кроме указания на то, что толстого чуть не стошнило.

В этой новелле, как в новелле «Хамелеон», психологизация вынута и измененные реплики сдвинуты, разностные ощущения увеличены неожиданностью реплик героев при кажущемся отсутствии мотивировки.

Чехов пришел к такому решению, исходя из техники журнальных «сценок», но он сделал из этого новый способ обнаружения бессмысленности обычного при помощи сдвижения отдельных моментов действительности. Ложная действительность сама себя опровергает, так как заострены ее проявления.

Опять несколько слов о метонимии. Рассказ и небывальщина

Анализ различного рода противоречий – основа искусства. Мы показали здесь в новелле противоречия очевидные.

Через сопоставления-противоречия художник добирается до сущности предмета. Противоречия и сцепления противоречий лежат в основе параллелизма, в основе метафоры, они скрыто существуют в мотиве и обнаруживаются в сюжете, в котором предмет познается через его осуществление в действии.

Через остроумное противопоставление открывается сущность взаимоотношений людей. Несовпадение, ощущение различий, при помощи которых в данном случае показана сценка на вокзале, показывает больше: значение социального неравенства.

Посмотрим теперь другой пример – развитие простой ситуации в новеллу.

В «Народных русских сказках» А. Афанасьева существует запись «народного анекдота», которую я даю в сокращенном пересказе. К одному мужику приходил пан, фамилию его он забыл, но помнит, что она «на птаха скидается». Фамилия птичья. Начинается подбор фамилий по птицам, в результате оказывается, что фамилия – Вербицкий.

Его спрашивают: «Ну, ты же говорил, что фамилия птичья?» Мужик возражает, что ведь птицы на вербу садятся.

Вся запись занимает девять строк. Напечатана она в III томе, под номером 467. Можно сказать, что анекдот в какой-то мере основан на метонимии. Цицерон определял метонимию как троп, при котором «вместо точно соответствующего предмету слова подставляется иное с тем же значением, заимствованное от предмета, находящегося с данным в теснейшей связи»[415].

Другие риторики определяли метонимию как переименование, которое заимствует название у родственных и близких предметов.

В общем, при метонимии мы вместо одного слова берем другое, используя то, что между понятиями существует какая-нибудь вещественная зависимость.

Когда римский оратор вообще называл сограждан квиритами, то он выделял их как носителей копий, как полноценных граждан. Когда во время бунта войск предводитель назвал воинов квиритами, то он употребил это слово не потому, что воины всегда вооружены, а потому, что это метонимическое обозначение характеризовало прежде всего гражданина, но такого, который защищает родину.

Метонимическая связь основана на свойствах мышления, на том, что слова, обозначающие предметы и явления, образуют в мышлении своеобразные группы.

Припоминание только похоже на поиск метонимических связей, сама метонимия – это не воспоминание, а использование одного из свойств языка для придания понятиям окраски.

Одно слово может заменить другое по сопричастности.

Интересны и смелы метонимии Исаковского.

В песнях иногда он только обводит место, в котором должны появиться герой и его действия, давая черты «сопричастной» ему обстановки, и получает эмоциональное построение, до всех доходящее в песне.

«Одинокая гармонь» без описания гармониста дает впечатление неустроенной и непрошедшей любви.

В другой песне дело идет о любовном письме, но в нем нет ни слов, ни букв. Есть одни только точки…

Но они по сопричастности, по связанности с сотнями передуманных ласковых писем и тысячами несказанных любовных слов действуют как сказанные и осуществленные.

Это самый смелый способ метонимического обращения для создания эмоции.

Чаще метонимия пользуется сопоставлением сопричастных черт.

В. Пудовкин, монтируя в ленте «Мать» весну, пытался вызвать у зрителя представление о весне, соединяя кадры, изображающие птиц, тающую воду и смеющихся детей.

Он говорил мне, что в китайской письменности иероглиф, обозначающий птицу, состоит из соединения знаков дерева и голоса.

Я сейчас записываю не то, как это обстоит на самом деле в китайской письменности, а то, как это воспринималось режиссером.

Птица – как бы голос дерева, сопричастность может создать переживаемый троп.

Но народный анекдот пародирует ход воспоминания по сопричастности, давая процесс воспоминания как смену ряда ошибок. Анекдот этот, так сказать, «формальнее» чеховского рассказа.

Пародируется сама система воспоминания, исследуются недостатки метода воспоминания по аналогии.

Народный анекдот превращается у Чехова в новеллу «Лошадиная фамилия». Новеллист прежде всего увеличивает необходимость вспомнить фамилию, в то же время сразу же пародируя эту необходимость.

Приказчик советует генералу, у которого разболелся зуб, полечиться заговором. Заговаривает человек, находящийся в Саратове. Начинается нагнетание подробностей об этом человеке: это нагнетание маскирует и бессмысленность молитвы о зубной боли, и бессмысленность телеграммы о молитве.