Исламский банкинг - Андрей Юрьевич Журавлёв

также то, что он густо населён малыми игроками. Так, из 235 банковских институтов 131 (68 %) имеют активы меньшие, чем 1 млрд долларов. Лишь у 51 данный показатель превышает 10 млрд долларов [94]. В литературе показано, что, например, в странах Персидского залива эффекты масштаба и разнообразия обеспечивают техническую эффективность банка, если он имеет активы не менее 5 млрд долларов [95]. Таких организаций в банковской части списка «Бэнкера» всего 75, и на них приходится 89 % активов. Соответственно, оставшиеся 11 % делят между собой 183 института [96].

В то же время расчёт индекса Хирфендаля – Хиршмана[84] для исламских банков, учтённых «Бэнкером», по данным на 2016 г., равен всего 207,5. Следовательно, конкуренция внутри исламского банковского сектора, взятого в целом, высока. В то же время следует признать, что данный показатель больше формально описывает ситуацию, нежели передаёт её экономический смысл. Сектор сильно фрагментирован в географическом отношении, а бизнес исламских банков преимущественно ориентирован на внутренние рынки их собственных стран [97]. Интересно отметить, что как раз на внутренних рынках степень концентрации может существенно отличаться. Например, в Саудовской Аравии с её двумя «супербанками», первенствующими в глобальной исламской финансовой индустрии («Ар-Раджхи» и «Аль-ахли» («Нэшнл Коммершиал»)), и ещё десятью менее крупными институтами, индекс равен 1451. В Индонезии, где банков 28, но безусловных лидеров тоже два, индекс даже выше -1519. И та и другая величина указывают на умеренную концентрацию, однако стоят ближе в верхней границе соответствующего диапазона. Между тем в Иране концентрация низка – 841, хотя самый большой институт превосходит самый малый в 17 раз против 19 раз в Саудовской Аравии. Однако в Исламской Республике имеется 21 банк, что почти вдвое больше, чем в королевстве, что обеспечивает более конкурентную среду[85].

Разные источники агрегированных данных, которыми мы здесь пользуемся, делают разноречивые выводы в отношении качественных характеристик ИФИ, анализ которых опирается на балансовые показатели. Сравнение ведущих исламских и традиционных банков некоторых стран, проведённое EY в 2013 г. по таким характеристикам, как рентабельность активов (ROA), рентабельность капитала (ROE) и отношение операционных расходов и доходов, оказалось не в пользу ИБ. Это относится к проанализированным компанией Индонезии, Катару, ОАЭ, Турции, даже Малайзии. Исключением оказалась Саудовская Аравия [99]. На исходе 2014 г. компания подтвердила, что ситуация не меняется: ROE исламских банков остается примерно на 1/5 меньше, чем традиционных банков с тех же рынков [100]. Со своей стороны, «Бэнкер» приводит данные в пользу того, что доходность совокупных активов исламских банков превосходит аналогичный показатель мировой тысячи банков. Если первые нарастили этот показатель до 1,68 % в 2014 г. с 1,47 % годом ранее [101], то банки из глобального списка продемонстрировали рост до 0,81 % с 0,67 % [102]. Возможное объяснение такого противоречия – в различных «системах координат», использованных для сопоставления. Действительно, частный случай национального рынка, где все игроки действуют в одинаковых условиях, и общий случай рынка глобального, состоящего из множества национальных сегментов со своими специфическими условиями, не могут не отличаться.

Разумеется, нельзя в этой связи сбрасывать со счетов тот тяжёлый кризис, через который финансовым рынкам пришлось пройти начиная с 2007–2008 гг. Крах, вызванный склонностью к спекулятивному поведению и неразборчивостью в средствах достижения материальной выгоды, подорвал балансы огромного числа западных банков. Между тем исламские банки оставались под защитой своих религиозно-этических принципов. Во всяком случае, их менеджмент не мог включиться в игру с американскими нестандартными ипотечными закладными. Как следствие, среди ИФИ ни один не имел позиции в «токсичных» деривативах и, соответственно, ни один напрямую не испытал на себе их негативного эффекта.

Такой контраст побудил многих заговорить об иммунитете исламских банков к болезням капиталистической финансовой системы. Однако по мере того, как побочные последствия кризиса финансовых рынков распространялись на рынки реальных активов, заставляя их терять стоимость, тезис об иммунитете становился менее очевидным. Дубайский квазисуверенный дефолт, в том числе по сукукам; подача заявления о банкротстве «Аркапита» (Бахрейн), одним из наиболее активных исламских инвестиционных банков; неоднократные реструктуризации обязательств другого инвестиционного банка – «Галф Файнэнс Хаус» (Бахрейн); дефолт по сукукам «Инвестмент Дар» и «Интернэшнл Инвестмент Труп» из Кувейта; снижение рейтингов ввиду преддефолтного состояния кувейтского же «Глобал Файнэнс Хаус» и малайзийских «Бун Кун Труп» и «Ойлкорп»; банкротство, повлекшее дефолт по сукукам «Ист Камерон Гэс» (США); наконец, материально и эмоционально потрясшие рынки потеря ликвидности и неспособность выполнять свои обязательства по долгам двух весьма крупных компаний, принадлежащих родственным семьям из Саудовской Аравии – Саад и аль-Госейби [103], [104]. Перечислить всё было бы проблематично, поскольку только в 2009–2010 гг. и только по сукукам был зафиксирован минимум 21 случай дефолта [105].

Исламские институты не застрахованы от потери платёже-и кредитоспособности. Причина тому – и просчёты в риск-менеджменте, и сомнительные управленческие и деловые практики, и неадекватность государственного регулирования, и воздействие рыночной среды. В странах Залива они привели к возникновению колоссального «пузыря» в секторе недвижимости, прежде всего в Дубае. Хотя детонатором кризиса в США были сугубо искусственные, оторванные от реальных активов производные инструменты, их обесценение повлекло глубокий спад на рынке физической недвижимости. Инвесторы стали выводить средства со всех рынков, в том числе развивающихся. Бегство капитала из избыточных по числу дубайских проектов спровоцировало коллапс в неторгуемых секторах недвижимости и строительства, и всего за несколько месяцев цены упали на 50 %. Затем последовал общий экономический спад, перекинувшийся и на соседние страны. Обесценению подверглись и другие нефинансовые активы, хотя с учётом того, насколько в регионе популярны вложения в сектор real estate, схлопывания одного только этого рынка было бы довольно для самых негативных последствий.

Можно сказать, что проблемы, с которыми столкнулся исламский финансовый сектор, имели двоякое происхождение. С одной стороны, он в силу своей базовой бизнес-модели более чувствителен к рыночным рискам реальной экономики, чем сектор традиционных финансов. Вероятно, качество риск-менеджмента и корпоративного управления пострадавших ИФИ не позволило учесть специфику их бизнеса.

С другой стороны, вопреки исламским экономическим концепциям и принципам (раскрытым в первой главе: умеренность, эффективное расходование ресурсов и др.) те свойства человеческой натуры, которые, среди прочего, вызвали финансовый кризис сначала в США, а затем в «первом мире» в целом – жадность и глупость[86] – вполне проявили себя и в кругу исламских банкиров.

Закончив описание исламского финансового ландшафта в целом, можно уделить более пристальное внимание отдельным национальным – никак не удаётся избежать этого слова – кейсам. При этом представляется более интересным сосредоточиться на тех странах, для которых шариат, этические принципы ислама не являются традиционной основой правовой