Оно мне надо - Эмир Кустурица

Пока я это делал, вратарь стоял здесь, почти за пределами штрафной площадки. Провел обманный маневр, будто собирался сильно ударить, а затем подставил ногу под мяч, чтобы перебросить его. Это было очень сложно, вратарь был высокий, два метра, плюс руки над головой. Но мне удалось подцепить мяч и ударить. Вот так… вот так… а мяч полетел вот так… Помню лицо вратаря. Привет!

* * *

Марадона (проезжая по Белграду):

– Привет, я Диего.

Как дела? Здравствуйте! Как семья?

Что нового, шеф? Эй ты, ненормальный!

Видишь? Они меня знают. Я у себя дома!

Что новенького? Как дела?

Вперед, Бока, вперед!

* * *

Майя: Три раза! (Здороваются, целуясь.)

Марадона: Три раза, да.

Кустурица: Смотри, кто пришел!

Марадона: Кто это?

Кустурица: Мой внук.

Марадона: Хорошая нога, нога футболиста!

* * *

В детстве мы играли в футбол и не могли остановиться, мы хотели продолжать играть. Мы играли ночью, когда мяч едва виден. Понимаешь? И вот что произошло: когда играешь в темноте, а потом выходит солнце, тебе кажется, что играешь лучше. Видишь? Ночь была у нас в головах. А потом, когда на следующий день все это себе воображаешь, казалось, что мы играем быстрее и лучше. Это как туманный день, когда не видно ни ворот, ни половины поля, ни движения мяча… Словно играешь с закрытыми глазами. А когда открываешь, у тебя гораздо лучшее восприятие поля, ворот или соперника.

* * *

…если кокаин наркотик, то я наркоман…

Журналист: Как мы вчера сообщили, его госпитализация в отделение интенсивной терапии была вызвана острой гипертонией и сердечной аритмией. Через 24 часа после госпитализации господин Диего Марадона находится в стабильном состоянии.

Марадона: Я был мертв. Но не умер, потому что… Человек сверху этого не захотел. Но я был мертв. Я чувствовал, будто все эти черные сгустки крови не давали мне открыть глаза. Было страшно. Я не мог выбраться. Помню, мне хотелось выбраться оттуда, но я не мог. Понимаешь? Было много черных сгустков крови, и я не мог вернуть их на место, чтобы проснуться. Позже Дальма рассказала мне, что Джанинна все время повторяла: «Папа, ты не можешь умереть, будь ты проклят! Ты должен жить, остаться со мной». Я не слышал свою дочь. Я был в коме. Я был мертв.

А случилось вот что… Человек сверху сказал: «Еще нет. Еще нет. Ты должен продолжать бороться. Продолжай бороться».

* * *

Оказалось, что моя поездка в Буэнос-Айрес была напрасной, и тонкая грань между жизнью и смертью, по которой ходил Диего, стала его единственной дорогой. В том году он рухнул, потеряв сознание. В жизни, в которой он делал все себе во вред и в которой его футбольные навыки, одна его крайность, были у него намного лучше, чем у кого-либо другого, а его жизнь была другой крайностью – разрушением всего, что составляет основу нормальности в жизни. Думаю, именно поэтому его обожали, несмотря ни на что. Потому что нормальность больше не то, чего жаждут люди. Просто этого слишком мало, а сегодня все хотят больше, гораздо больше. Нормальность – это не предпосылка любви и обожания, и, когда кто-то смиряется со смертью и говорит от всего сердца, как Диего, путь к святости недалек. Единственная проблема в том, что время святости еще не пришло, и именно поэтому, на мой взгляд, он стал наркоманом.

* * *

Я видел, как люди в сумерках собираются перед кафе в Буэнос-Айресе, чтобы послушать танго и поплакать вместе. Танго зародилось в 1883 году в каком-то борделе, и Хорхе Луис Борхес назвал его танцем печальных мужчин[102]. Танго продвигает идею совершенной торжественности, и, пока танцоры двигаются вперед и назад, танго – танец, который наиболее ярко подчеркивает союз Танатоса и Эроса. В этом движении «рам-там-там-там», элегантном, как смерть, и мощном, как рождение, объединены основные элементы жизни, а изменения во внешности являются лучшими индикаторами того, как время меняет восприятие, и как мы все рискуем произнести чушь всякий раз, когда открываем рот. Тот факт, что танго зародилось в борделе прошлого, придает ему ту невинность, которую оно никогда не смогло бы обрести в борделе сегодняшнего дня.

* * *

Омар: Я стал спонсором «Церкви Марадоны», главным образом чтобы помогать и оставаться в курсе всего, что связано с Диего. Я владелец клуба «Кокодрило» в Буэнос-Айресе. Несколько лет назад познакомился с парнями из Марадонианской церкви из-за тех замечательных вещей, которые они делают для моего друга Диего. У «Кокодрило» международная репутация. Это ночной клуб. Но мы идем дальше, оставляя старые ночные клубы позади. В клубе «Кокодрило» девушки танцуют на барной стойке, устраивают шоу, танцуют всю ночь. Как видите, эти девушки не стриптизерши, они танцовщицы.

Кустурица: Посещение клуба «Кокодрило» пошатнуло основные принципы психиатрии. Теория Юнга заключается в том, что инстинкт выживания толкает человека к еде, а Фрейд утверждает, что эрос является первичным импульсом, обеспечивающим продолжение вида посредством сексуальной активности. Я выбираю голы Марадоны как более привлекательные, чем танцовщицы и роскошные пиры Омара. Я понял, что Борхес был прав, когда утверждал, что танго зародилось в борделях; сегодня уже неважно, называется ли это рок-н-роллом или танго. Самое главное – это реализация, это новое психиатрическое влияние следует добавить к инстинкту выживания Юнга и идее Фрейда о сохранении вида, а влияние игры Марадоны – третье из значимых чувств, которые движут миром.

Омар:

– Эмир! Ты такой же, как все! Девочки всегда жалуются! Когда выходит Диего или когда мы показываем видео его голов, все мужчины, как и ты, игнорируют девушек, которые просят: «Пожалуйста, Омар, выключи телевизор!» То же самое и с Эмиром. Если можно смотреть Марадону… Ладно, давайте поедим!

* * *

(Смотрят матч.) Марадона: Привет, как дела?

Кустурица: Хорошо, а как у тебя?

Марадона: Моя мама… Мой отец…

(Звонок.)

Марадона: Эй, ты глухой?

Дай Пуэбло… Ты посмотри на этот гол. Какой гол!

* * *

Марадона: Я был бы очень счастлив, настолько счастлив, если бы проводил с Дальмой столько времени, чтобы не бояться ее, когда она придет меня разбудить. Дальма приходила и будила меня: «Папа…» (Вздрагивает.) Почему? Потому что я был на наркотиках. Джанинна давала мне пощечины, а я ничего не чувствовал, я был под кайфом. Это то, что делало меня счастливым, – наблюдать, как