Оно мне надо - Эмир Кустурица

15 октября 1997 года

В круг французских философов-гуманистов каким-то образом затесался словенский философ. Можно было бы, конечно, задаться вопросом, откуда в Словении философы, ведь своего пика эта наука достигла в работах Эдварда Карделя, а этот персонаж в словенскую философию вошел после того, как написал, что «Подземелье» – самое серьезное преступление в истории кинематографа, самое черное изображение балканского человека. Он говорит, что в этом фильме балканцы изображаются так, будто они только и делают, что «пьют, жрут, пляшут, убивают друг друга и так по кругу»! Он хотел сказать, что на Балканах есть люди, которые «мыслят, творят» и т. д. и т. п.

Поскольку я считал Жижека крупным экспертом в области кино, это обвинение меня сильно задело. Несмотря на то, что такие авторитеты, как Габо Маркес, включили этот фильм в список своих любимых. Преувеличивая, Габо даже сравнил меня с Данте, когда мы собирались снимать «Осень патриарха». Не знаю, но почему-то еще более болезненно я воспринял тот факт, что Жижек действительно современный мудрец, философ. Снова я мишень для философов. Будто на мне проклятие – современные мудрецы. Видимо, со мной и правда что-то не так.

Но этого мне было мало, и я продолжил непоправимо, в своей манере, все усложнять. Мне надо было критически исследовать этот вопрос. Я попытался подойти к проблеме при помощи сравнительного метода и сформулировал свой вопрос: если бы американский философ Ноам Хомский захотел раскритиковать американского режиссера Сэма Пекинпа за фильм «Дикая банда», то его главной мыслью было бы, что Пекинпа в этом фильме изобразил всех американцев как подонков и негодяев? Не думаю, что Хомский смог бы дойти до таких философских открытий. Возможно, потому, что его не зацепило философское направление Карделя, хотя Ноам – закоренелый левый. Хотел ли я показать всех балканцев в «Подземелье»? Нет, потому что это был фильм о Марко, Черном и компании.

Но я опять ничего не понял! Меня не апгрейдили. Философия продвинулась на шаг вперед, мудрость выросла из своих пеленок: Маркс и Энгельс вместе нападали на сербов, утверждая, что те не имеют права разрушать такую изысканную империю, как Османская. А Жижек набросился на меня, чтобы встать на сторону балканцев? Тех самых, которые разрушали Османскую империю. Как представитель уважаемой словенской философской мысли. Да-да, права человека превыше всего. Вот что замечательно в современной философии. Она встает на сторону слабого, будь он даже балканцем. Это лишь подтверждает, что философы объединились и им важнее индивид, а не система. Произошло кое-что серьезное, причем именно в тот момент, когда все уже было подумали, что философию отправили в антикварную лавку. Больше не нужно отговаривать детей от учебы на философском факультете.

В тот год во Франции хуже, чем мне, было только словенскому медведю. Этот медведь, завезенный из Словении в Пиренейский регион Франции, нанес огромный ущерб фермерам. По словам очевидцев – пиренейских фермеров, – он задрал целые стада овец. Вот почему Национальное собрание Французской Республики объявило его персоной нон грата. Мишка устроил резню, лишь бы его вернули в Словению. Я же говорил правду, чтобы помочь людям и не возвращаться в Сараево! Несмотря на отсутствие на Скупщине, меня в моем родном городе тоже неофициально объявили нежелательной персоной.

Мы с этим словенским медведем схлопотали одинаково, хотя и за разное. Мишка устроил резню в Пиренеях, а я в Le Monde и других изданиях боролся как раз против резни. И снова я ничего не понимал. Значит, медведь некоторым образом находится в привилегированном положении. Чем больше я думал, тем больше исчезало это «некоторым образом». Мишка был привилегирован во всех отношениях.

Меня осенило, как разрешить мою личную драму. Смена идентичности, подумал я, – вот оно. Я видел, как некоторые люди меняли пол, женщины становятся мужчинами и наоборот. Я решил пойти еще дальше. От отчаяния. На какой-то вечеринке в Париже я признался одному ученому, что хочу произвести существенные изменения с помощью хирургического вмешательства.

Он сказал:

– Если вы хотите изменить свой пол, то вы по адресу.

– Нет, – ответил я, – я хочу сменить вид, я хочу стать медведем!

– Интересная идея! – произнес ученый. – Очень интересно. Посмотрим, каковы шансы у этого эксперимента. Чудеса всегда возможны.

Врач был чрезвычайно спокоен, принимая столь ошеломляющее решение.

Я удалился в одно горное местечко во Франции и ждал ответа ученых. И лихорадочно продолжал задавать глупые вопросы. Я не понимал, в какой вид медведя мне следует превратиться. Стать ли мне медведем, медведом или медведушкой?[94] Должны же быть различия между сербским, хорватским и боснийским медведем. Три недели спустя раздался звонок из «Экспериментального центра по конверсии видов». Во время поездки меня все еще мучила проблема выбора, кем стать – медведем, медведом или медведушкой? Я оказался в заброшенном здании на окраине Брюсселя. Необычайно любезные молодые люди провели меня по длинным коридорам в потаенное место глубоко в недрах земли. Поместили в палату для подготовки. Я устроился, и незамедлительно было решено провести дополнительное собеседование. Этот разговор следовало провести по гуманитарным причинам.

– Является ли ваше желание окончательным? Вы навсегда покидаете род человеческий? – спросил меня яйцеголовый ученый.

– Да, навсегда, – ответил я.

– Вы не пожалеете? Знаете ли вы, сколько времени потребовалось человеку, чтобы стать человеком?

– Думаю, усилия были напрасны – зря он выпрямлялся и столько трудился! – Я был непреклонен.

– Мы готовы вам помочь, но помните, что мы тоже люди, просто без предрассудков. Каким медведем вы хотите стать?

– Знаете, боюсь, что решения нет, – продолжил я усложнять, по своему обыкновению.

– Всегда есть решение, – любезно сказал доктор.

– Я хочу быть сербским медведем!

– Это, благородный господин, будет сделать сложнее, ваше место рождения и география взросления являются ключевыми моментами в определении вашей медвежьей судьбы, я имею в виду, у вас нет особого выбора!

– Меня не примут в боснийские медведи, там меня терпеть не могут, не говоря уже о хорватских, так что придется мне влезть в шкуру сербского медведя! – настаивал я.

Врач не мог понять моих человеческих глупостей.

Я наклонился к нему ближе и прошептал, озираясь по сторонам, чтобы никто меня не увидел и не услышал:

– На меня, доктор, устроят охоту хорваты и бошняки, и случится самое худшее!

– Что для вас самое худшее?

– Господин доктор, современные философы могут быть опасны. Они организованны! А больше всего я боюсь мести иностранных философов.

– Мне кажется, вы слишком усложняете. – Сей ученый уже устал от моей жалкой натуры.

– Вы меня не понимаете, – упрямо продолжал я. – Если Бернар-Анри Леви со своими бошняцкими друзьями организует охоту, то со мной, господин