Оно мне надо - Эмир Кустурица

Марадона: Я тоже.

Кустурица: Я дважды плакал из-за него – когда мы проиграли и когда он победил англичан.

Марадона: Когда мы говорили о матче с Англией… мы говорили примерно так. Билардо был очень умен. Мы представляем всех погибших, которых отправили умирать за свою страну. Это не будет похоже на то, как англичане нажимали кнопки и поубивали всех. Вот почему мы должны выйти на поле и играть в футбол. Думайте о футболе, но знайте, что многое зависит от нашей победы над Англией. Это будет как война… победить в футбольной войне. Вот что нас мотивировало. После гола, забитого рукой в английские ворота, многие говорили: «Блестяще, что ты это сделал англичанам!» – а другие меня проклинали. Я был так счастлив этому голу, словно я у англичан украл кошелек, я чувствовал, что мне все сошло с рук!

* * *

Такой, с его естественной округлостью, он больше похож на персонажа из фильма о мексиканской революции, чем на лучшего футболиста всех времен. Словно шагнул из фильмов Серджо Леоне или Сэма Пекинпа. Словно только что попрощался с несколькими дамами дурной репутации и вошел в комнату, принеся с собой запах пороха революции. Я уверен в одном – не будь футболистом, он бы непременно стал революционером. Марадоне не нужен импульс, чтобы уйти в леса. В душе он революционер.

* * *

Марадона: Когда все защищают Америку, я защищаю Кубу. Меня не волнует, нравится ли это людям. Гораздо проще было бы сказать: «Оставьте Америку в покое!» Но я утверждаю, что американцы позволили югославам убивать друг друга, потому что там нет нефти. В противном случае они бы вмешались. Они стоят за убийствами в Афганистане. Это меня действительно бесит. Мы смотрим по телевизору, как они убивают людей, а единственные, кто от этого выигрывает, – это Си-эн-эн, Фокс… А Фидель – великий человек. Он у меня есть на тату. (Показывает татуировку.)

Кустурица: А еще у тебя Че Гевара.

Марадона: Че Гевара, да… Увидимся завтра.

Кустурица: Пока… Пока, пока.

* * *

Ничего нет сложнее, когда вам нужно заглянуть в чью-то жизнь и в то же время вы понимаете, почему он или она этого не позволяет. Это как бесконечная игра, когда двери закрываются и открываются. Когда вас самого преследуют какие-нибудь журналисты, вы начинаете их ненавидеть. Не только когда лгут, но и когда пытаются раскрыть секреты из вашей жизни. Сейчас я собираюсь представить портрет одного из самых известных людей на планете и внезапно оказываюсь в роли тех самых людей, которых всегда не любил. Я чувствую себя папарацци в ожидании, когда выйдет звезда и появится перед моим объективом, чтобы продать фотографии таблоидам…

* * *

– Он великолепен! Мой лучший друг, большой брат, он делает для нас все.

– Ты играл за «Архентинос Хуниорс»[98]?

– Да.

– Какой номер?

– Девятка.

– Ты станешь таким, как Диего?

– Нет, я никогда так не думал.

– Нет?

– Мой брат – марсианин, без всяких сомнений…

* * *

Путешествие через Фьорито[99] к дому Марадоны мне кажется похожим на поездку на съемочную площадку моего первого фильма «Помнишь ли ты Долли Белл?». Глядя на нищенские лачуги, я, казалось, узнавал каждое лицо, скрывающееся за декорациями. Во время съемок «Долли Белл» я открыл для себя изумительную черту городской бедноты – аристократический дух, исчезнувший из домов богачей и переместившийся в хижины бедняков. Потрясающая нравственность в семье, где соблюдаются правила и приносятся жертвы. С тех пор я всегда находил этот легко узнаваемый аристократический дух, зная, что на Западе бедность считается позором, но здесь и на Балканах она является выражением страдания.

Выбирая между «Ривер Плейт», предлагавшим больше денег, и «Бока Хуниорс», Диего выбрал «Бока» именно по этим аристократическим соображениям. «Бока» давал меньше денег, но с переходом в этот клуб он осуществил мечту, о которой давно грезил, проходя со своим отцом мимо стадиона «Бомбонера» и обещая, что однажды он будет там играть…

Спустя 24 года Диего приходит на стадион «Бока» уже в качестве отставного игрока, неся факел, слабое пламя которого робко освещает ему путь возвращения из подземелья наркозависимости назад, к его футбольным фанатам. Однажды Бог – всегда Бог. В тот вечер он напомнил мне месопотамского бога Гильгамеша[100]. То, как приняли Диего, лишь подтвердило, что богам всегда и все прощают.

* * *

Марадона: Мой отец был единственным в семье, кто работал. Ему нужно было кормить девять ртов: мою мать и восьмерых детей. На столе у нас всегда была еда. Не много, иногда больше, иногда меньше, но у нас всегда было что поесть. Это мой дом. Это то, что объединяет семью. Я делился своей едой с сестрой, или она давала мне часть своей, когда наедалась.

Кустурица: Сколько ты здесь не был?

Марадона: Больше пятнадцати лет… Мы делали мячи из бумаги и бросали их туда. Там были ворота. Мы подбрасывали мячи – вот так – и отбивали их головой. Комната была моим стадионом…

Марадона: Позже, когда я стал намного старше, я понял, что у матери начинал болеть живот, когда она видела, что еды не хватает. Но это была неправда, она просто хотела, чтобы нам досталось больше. Отцу за столом не было нужды говорить: «Тихо». Его взгляд, усталость от работы требовали уважения. Помню, когда отец приходил домой после работы, мама ставила ему на спину старые кастрюли. Это был ритуал, моя мама, кастрюли и все мы вокруг.

Кустурица: Это было что-то вроде массажа…

Марадона: Совершенно верно, потому что мой отец таскал мешки. Я считаю, что у этих людей больше достоинства, чем у любого другого, кто живет в других местах. В моей стране политики богатеют, но ничего не дают народу. Меня часто звали заняться политикой, но я говорил: «Нет, я не хочу грабить народ». Я встречался с политиками, но после этого никто из них не хотел меня видеть. Потому что я говорю что думаю. За мою жизнь разрыв между богатыми и бедными только увеличился. Не только здесь, в Аргентине, это можно увидеть и в Бразилии, Венесуэле или на Кубе, под эмбарго. Америка топчет все эти страны, не давая им встать на ноги. Если им одобряют кредит, то требуют вернуть в десять раз больше.

Кустурица: Когда у тебя возникло чувство справедливости?

Марадона: Это пришло, когда я