Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся.

Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно.

По своей природе ходоки были одиночками, каждый со своим норовом, с единственным мнением, которое он считал верным, и с глубоким презрением к любому, кто это мнение не разделял. За сотни лет существования города никто из них так и не научился ходить ни за комендантом, ни за Академией, которая стояла у них над головами с самого основания Сечи. А вот за Артёмом пошли.

И это значило больше, чем обе территории, которые мальчик взял в дуэлях. Две территории — просто земля, а землю в Империи переписывают туда-сюда каждое поколение. А вот ходоки — это уже люди. И люди в Сечи шли только за тем, кого признали сами.

Родион поймал себя на том, что читает медленнее, чем следовало. Задерживается на цифрах оборота лавки, возвращается к строчке про Академию и перечитывает её ещё раз, будто надеется найти в ровных буквах Воронова какую-нибудь новую интонацию. Которой там не было и быть не могло.

Он отложил лист.

На уровне Великих Домов всё это было детскими играми. Две территории на юге Империи никакого масштаба собой не представляли, тридцать три тысячи годового дохода были приличными деньгами, но не властью, а складчина, лавка и личная команда Артёма складывались в аккуратную маленькую ферму, которую мальчик отстраивал на краю света, вдали от настоящих игроков.

В целом, это была хорошая школа жизни. Суровая, настоящая и… совершенно бесполезная на уровне столичных интриг. Тут водились такие акулы, рядом с которыми сечевские ходоки со всеми своими ватагами и вековой славой самых опасных людей Империи смотрелись бы деревенскими задирами, не знающими, с какой стороны надо держать нож.

Родион повторил это ещё раз, спокойно и без внутреннего нажима, как повторяют что-то совершенно очевидное. На уровне Великих Домов происходящее в Сечи было детскими играми, не стоящими серьёзного внимания, и вопрос на этом следовало считать закрытым.

Но вопрос, сволочь такая, закрываться отказывался. Потому что в Артёме Родион упорно узнавал самого себя. Только молодого и ещё не битого жизнью.

А ведь когда-то он сам получил в наследство вполне крепкий и богатый дом. С хорошей казной, с послушной гвардией, со всем, что полагалось главе Великого Рода. Только вот на столичной сцене с Морнами особо не считались. Триста лет их звали, когда надо было кого-нибудь хорошенько поджарить, и вежливо забывали, когда садились решать серьёзные вопросы.

Морны умели воевать, а вот говорить и договариваться у них получалось из рук вон плохо. И Родион эту роль всю свою жизнь потихоньку ломал. Отказывался от простых путей, выбирал длинные, и за несколько десятков лет вывел Морнов туда, где с ними наконец-то начали считаться всерьёз.

Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого.

Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.

Какой был бы наследник…

Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось — им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера.

И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором…

А что, если ОНА ошиблась?

Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад.

* * *

Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки.

Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными.

— К ней ходят раз в жизни, Родион, — сказал дед, отдышавшись. — После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже.

— А кто к ней ездит, дед?

— Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает…

Дед перевёл дух, глядя куда-то в угол комнаты, где в полумраке слабо поблёскивал корешок одной из старых родовых книг. Потом заговорил негромко, почти задумчиво, словно рассказывал Родиону сказку, которую и сам не до конца понимал.

— Она наша, Родион. По крови наша. Мне она мать родная, а тебе, получается, прабабка. Давным-давно носила фамилию Морн и была единственной наследницей рода в своём поколении. И все, кто её тогда знал, в один голос твердили одно и то же: из этой девочки выйдет самый редкий огневик за всю историю нашей семьи. Родовой огонь у неё был, как у всех Морнов. Но был и второй дар, сверх того. Такой, какого у Морнов ни у кого раньше не было.

— О чём ты,