Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

остатки белого пламени, и дышал тяжело, с хрипом, как человек, который только что пробежал через весь дом и на бегу швырнул заклинание, на которое в нормальной обстановке потратил бы втрое больше времени.

Потом пламя на пальцах погасло, и отец посмотрел на стену с оплавленным пятном, на кровать, на мальчика, и ярость на его лице сменилась чем-то совсем другим, мягким и беззащитным, чего я у Родиона Морна раньше не видел ни разу. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени прямо на ковёр, и протянул руки к лицу мальчика.

— Артём, — сказал он. — Сынок…

Голос у него был хриплый и чужой, совсем непохожий на тот ровный, холодный, выверенный тон, которым отец разговаривал со мной на церемонии Пробуждения и при отправке в Серые Холмы. Сейчас этот голос звучал совершенно иначе.

Он положил мальчику ладонь на лоб и замер.

— Живой, — прошептал он. — Господи, живой.

И по его лицу медленно поползла слеза, одна, от уголка глаза к виску. Родион её не заметил, потому что смотрел на сына и больше в эту секунду для него ничего не существовало.

Я смотрел на него сверху и не узнавал этого человека, ведь он не имел ничего общего с тем хладнокровным ублюдком, который заказал убийство собственного сына.

Что же с тобой произошло, Родион Морн…

Глава 7

Слишком живой…

Первое, что я услышал после пробуждения, было «братан». Второе — тоже «братан», но громче, с напором и какой-то совершенно не уместной в моём состоянии радостью.

— Морозилка! — орал кто-то над ухом. — Морозилка, он моргнул! Я те говорю, точно моргнул!

— Тише ты, — сказал другой голос. — У меня от твоих воплей голова раскалывается.

— Да ладно тебе, Морозилка, он же очнулся, зуб даю! Надь, Надь, иди сюда, он глаза открыл! Ну вот же, братан, зенки распахнул, я ж не сочиняю!

— Я не отходила, Сизый. И действительно, перестань кричать…

Третий голос был тёплым, с южной напевностью, и в нём тряслась такая густая тревога, что мне даже без дара было понятно, что Надежда очень сильно волнуется. А раз она волнуется, то я, видимо, выглядел настолько паршиво, что она успела меня мысленно похоронить и, возможно, даже посчитать бюджет на поминки.

Я открыл глаза и увидел потолок. Что логично, учитывая тот факт, что я очнулся в кровати. Но всё же немного достало уже приходить в себя и утыкаться взглядом в одну и ту же серую доску. Надо, пожалуй, у себя в комнате потолок раскрасить. Нарисовать там что-нибудь жизнеутверждающее: очнулся ты после тяжёлого боя, открываешь глаза, а сверху на тебя смотрят две сексуальные близняшки, у каждой по большому бокалу пива, а между ними — тарелка с сушёной рыбкой.

Хмм… и чего это мне так рыбы захотелось?

Я тихо вздохнул и вернулся к реальности. Потолок был ниже, чем у меня в комнате, а простые дощатые балки темнели по центру от копоти лампы. На одной висел пучок сушёной мяты, с другой свисала связка корешков, от которых по комнате плыл такой травяной дух, что сразу тянуло думать о лекарствах. Подо мной было что-то мягкое, поверх — тонкое одеяло по грудь, а на лбу приятной прохладой давило мокрое полотенце.

Хммм… и этот потолок мне был точно не знаком.

Я пару секунд соображал, где нахожусь, разглядывая балки и прикидывая по запаху, что за травы сушатся над головой. Тёмное дерево с косыми прожилками я узнал сразу, такое же шло в моей комнате. Значит, я всё-таки дошёл. Только вот комната была явно не моя. Потолок у меня повыше и без копоти, и трав над кроватью я сроду не развешивал, потому что спать в «аптеке» никогда не любил. Получалось, что лежу я у Надежды.

Оставался только один вопрос: почему у неё, а не у меня. Ответ догнал меня через пару секунд. Ключ от моей комнаты лежал где-то в кармане штанов, а лезть туда к бесчувственному мне никто, видимо, не решился. Оно и понятно. Мужик, который падает в лавке мордой в пол, имеет право на некоторую неприкосновенность своих портков.

Ну да ладно. Тут даже приятнее как-то. Уютнее.

— Артём, — сказала Надежда. Её лицо появилось слева, чуть сверху. — Артём, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Посмотри вот сюда, следи за пальцем.

Я посмотрел. Палец у неё был измазан в какой-то зелёной травяной кашице, и пахла эта кашица так густо и лекарственно, что с одного вдоха становилось понятно — тот, кто её толок, очень старался сделать её полезной и в пылу работы слегка переусердствовал.

Вот только за пальцем я следить даже не пытался, потому что взгляд, скотина такая, упорно сваливался сильно ниже указанной траектории. На Надежде сидела марековская рубашка, а Марек, как и полагается мужику его габаритов, в плечах был вдвое шире хозяйки. Так что ткань висела на ней мешком, и стоило хозяйке наклониться надо мной, как ворот лениво отвалился вперёд и явил пациенту такой вид, что пациент немедленно забыл, кто он, где он и как его зовут.

Две тяжёлые, загорелые до тёплой бронзы груди качнулись над моим лицом так близко, что я успел разглядеть и редкую россыпь родинок на коже, и крошечную капельку пота под ключицей, и ложбинку между ними, в которую немедленно захотелось уткнуться лицом.

А где-то в солнечном сплетении, на дне того самого канала, в котором сидел едва усмирённый огонь, в этот момент что-то ощутимо дёрнулось. Будто внутри сжалась горячая пружина, которой до смерти хотелось распрямиться, и которой было совершенно плевать, на чём именно она это сделает.

Тело семнадцатилетнего аристократа откликнулось на происходящее с таким энтузиазмом, что я на секунду оторопел. А потом трезвая тренерская часть мозга подсказала очевидное. Это не я тут внезапно превратился в озабоченного подростка. Это родовой огонь, только что проснувшийся после пятилетнего принудительного сна, дорвался до праздника и теперь отмечал его всеми доступными способами. И, судя по всему, отмечать собирался долго.

Если уж начистоту, оно было готово подзадержаться здесь ещё минут десять, а в идеале до вечера, а в самом-самом идеале — остаться лежать и на следующее утро, чтобы досмотреть, чем закончится этот натюрморт при дневном свете. Стояло оно при этом на своём твёрдо, причём именно «стояло», что при тонком одеяле было уже не столько метафорой, сколько весьма красноречивым фактом.

И самое обидное, что мозг пятидесятичетырёхлетнего тренера, вопреки всем возможным ожиданиям, вставать на его пути не спешил. Возраст