Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

Потом была дверь.

Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.

Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг.

Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула.

Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей.

А потом сознание резко погасло…

* * *

Очнулся я ночью и почему-то в другом месте.

Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз.

Потом я посмотрел вниз.

Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью — полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке.

В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём.

А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик.

На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки.

Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол.

И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более.

Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.

Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.

Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.

Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.

— Мам… — прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. — Мама…

Никто не пришёл.

Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать.

А потом стена напротив кровати начала меняться.

Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был.

И из этого провала вышла фигура.

Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках.

Я сразу его узнал. Тот самый силуэт, та самая мантия, та самая манера двигаться, будто весь мир вокруг существует только с разрешения этого человека. Мы уже виделись. Мы уже разговаривали. Но вот чего я точно не ожидал, так это увидеть его здесь,