Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский

Старый Хью оказался отчаянно прыток: белкой взлетел на дерево, едва заслышав шаги в темноте.

Дженс вскинул морду и уставился на пивовара. Тот сначала чертыхался. Потом молился. Затем принялся уговаривать монстра внизу:

— Эй, ты! Ты ведь понимаешь меня, так? Я богат! Я могу дать тебе много-много денег. Ты ведь знаешь, что это такое?

Дженс напоказ зевнул, обнажая здоровенные клыки.

С дерева снова посыпались проклятья вперемешку с богохульствами.

— Это ведь ты был там, у моего старого дома? Я чую: это ты! Что ты за тварь?! Почему тебя Орден не тронул, а? Я-то хоть человек!

Пивовар всхлипнул и ткнулся лбом в смолистый ствол. Потом пробормотал:

— Да и бес с тобой! Давай договоримся, а? Оставь меня, дай уйти. Тогда я... — человек понизил голос до шёпота, — я поделюсь с тобой семейным рецептом! Кто бы ты ни был, ты ведь хочешь жить долго? До глубокой старости оставаться сильным и здоровым? Хочешь ведь, так?

Старый Хью бессильно выругался, глядя сверху вниз на безмолвное жуткое существо.

Псу неинтересны слова злодея. Пёс хотел одного: добраться до горла мерзавца и впиться в него, несмотря на пропитавшую человека вонь травинника.

Но псу не забраться на дерево. И он нехотя уступил Дженсу.

Тот потянулся, взмахнул руками, пробуя тело: когда пёс уходил сам, возвращаться было почти приятно. Мышцы тянуло, словно после доброй работы или приятной длинной прогулки.

— Эй, пивовар, что же тебя на настоечки потянуло? — весело спросил Дженс.

Старый Хью вздрогнул. Отозвался опасливо, будто говорить со зверем ему было проще:

— Так отец велел. По семейному рецепту. А ему дед наказал настойку волшебную делать. А пиво — это так, для заработка.

— А зачем тебе этот мальчишка понадобился? В городе полно лёгкой добычи.

— Не всякий малец подойдёт. Нужно, чтоб и на меня в детстве похож был, и чтоб пах по-особому. Прошлый-то помер рановато, а нового никак найти не мог. Веришь ли, извёлся весь! Запас-то кончается, а впрок не наготовить: портится аккурат через тринадцать дней. Как этого увидел — сразу понял: моё!

Пивовар поглядывал вниз с надеждой на понимание: мол, ты-то знаешь, как оно бывает!

Дженс понимал.

— Говоришь, отец велел? — переспросил он, извлекая из потайных ножен метательный нож. — А меня отец учил никогда не отпускать всяких тварей.

Бенни прав: надо помогать кому-то вернуться. Но и зло должно быть уничтожено.

Последний танец

В гостиной Мэйжин всегда беспорядок. Среди разбросанных пледов, нагромождений кофейных чашечек и неровных стопок гравюр не враз найдёшь взглядом саму хозяйку. Но Алайя знает, где искать. Решительно обогнув мраморный столик, уставленный разномастными подсвечниками, она направляется прямиком к камину. Есть что-то жутко неправильное в том, что Верховная Жрица, десятки лет зажигавшая огонь в День Изгнания Тьмы, теперь мёрзнет даже в натопленной комнате.

Алайя чуть заметно встряхивает головой, отгоняя мрачные мысли, и собирается поздороваться, но Мэйжин уже сама поднимается навстречу из горы подушек, под которыми едва угадывается позолоченное кресло.

— Здравствуй, девочка! — голос у Верховной Жрицы молодой и звонкий, будто, как и хозяйка, не желает подчиняться никаким правилам и приличиям, даже самым неизбежным.

Алайя краснеет: заставила почтенную женщину подниматься, вот дурёха! Торопливо бросается навстречу — поддержать, усадить обратно в кресло, и конечно же, спотыкается о разбросанные на полу обсидиановые таблички с сакральными сюжетами. Не падает, но оступается совсем неграциозно. Позор, а уж для жрицы — позор вдвойне. Вот и Мэйжин смеётся. Алайя чувствует, что не сдержится, вспыхнет сейчас уже в самом прямом смысле. Заработает шрамы, как у старухи, спалит одежду, да и волосы сгорят. И придётся в День Изгнания Тьмы танцевать лысой. А после такого — как вообще жить-то? Хоть сразу провались к Сердцу Земли!

— Ну что ты, милая! — Мэйжин неожиданно ловко набрасывает на неё тяжёлое прохладное покрывало. Ткань, вышитая нитями ледяного серебра, окутывает её, и огонь гаснет, так и не успев проявиться.

— Спасибо, — лепечет Алайя. — Простите!

— Ай, оставь! — отмахивается сухой рукой Мэйжин. — Чего только не случается, да ещё перед первым танцем!

По рукам Верховной Жрицы змеятся тонкие линии заживших ожогов. Переплетаются, накладываются друг на друга, будто тоже танцуют. Кому, как не ей, знать, что случается!

— Волнуешься. Советоваться пришла, — старая Жрица не спрашивает, просто знает, и Алайя снова краснеет, хоть и совсем чуть-чуть.

Покрывало на плечах успокаивает, дарит прохладу и чувство безопасности. Да, оконфузилась перед Верховной Жрицей, ну и что? Сколько ещё она таких взволнованных девчонок наставляла, сколько слёз утёрла, сколько вспышек потушила — не счесть.

Алайя кивает:

— Волнуюсь, матушка! А вдруг не получится?

— Ну, тогда ты будешь первой за тысячу лет, — снова смеётся Мэйжин. И вдруг становится очень серьёзной.

— Зажечь Огонь дело нехитрое, у всех выходит. Со Знаком тоже все справляются. Первую Жрицу всё-таки из лучших выбирают, сама знаешь.

Алайя знает. Но знает сейчас, в тяжёлых объятьях волшебного покрывала. А там, на площади, перед народом — как оно будет? Да ещё и чужеземцы эти...

Верховная Жрица меж тем продолжает, и голос её больше не звенит, скорее шуршит вместе с пламенем в камине.

— Труднее остановиться. Понять, когда и как заканчивать. Не сгореть. Именно поэтому последнюю неделю и проводят в медитациях, а не в тренировках. За тело не волнуйся, оно своё дело знает. Ты его сколько лет учила? Десять? Оно справится. Надо, чтобы и разум не подвёл. Так что ступай, девочка, готовься, медитируй! Не позволяй огню взять верх над своим духом — других секретов тут нет.

Мэйжин вдруг сутулится, приникая ближе к камину, и только теперь становится видно, насколько она на самом деле стара. Алайя выскальзывает из-под покрывала и, торопливо бормоча слова благодарности, пробирается к выходу. Верховная Жрица, кажется, её уже не слышит.

На улицах почти никого. Редкие прохожие приветливо улыбаются юной жрице, и она каждый раз испытывает гордость и страх.

Она танцует в Храме Огня с трёх лет, как и десятки её сверстниц. Но именно её признали самой лучшей. Именно ей выпала честь зажечь огонь в День Изгнания Тьмы.

Алайя помнит, как танцевала Рейла, её старшая сестра. Рейла заряжала пламенем сторожевые башни три года подряд. Алайя, тогда ещё совсем крошка, изумлялась и верила, что сестра превращается в волшебную огненную птицу на вершине пирамиде. А потом Рейла