Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский

Влево всем телом. Вправо всем телом.

Вперёд.

Прогнуться назад.

Двигаться как язык пламени.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

Руки как всполохи, тело как живой огонь.

Она чувствует, как в ней нарастает тепло — и Алайя прогоняет его через себя. В каждую частичку тела. Изнутри, от самого сердца, — к каждому скованному волоску, к каждому ногтю.

Её руки летают, выплетая Знак. Вся она создаёт его.

И вот уже нагревается воздух. Люди вокруг, за линией факелов, притопывают в такт барабанному бою.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

И факелы гаснут, чтобы дать простор её пламени. Огонь разгорается на кончиках пальцев, течёт по венам внутри. Она видит отблески на сторожевых башнях. Кружится, собирая перед мысленным взором все семь.

Другие жрицы давно уже скрылись за спинами сидящих вокруг площадки, она и не заметила, когда осталась одна.

Каждый присутствующий здесь, каждый из стоящих внизу вокруг пирамиды — все готовы поделиться с ней внутренним огнём, чтобы изгнать Тьму ещё на год.

Мать города, отвечающая за порядок. Глава кузнецов. Глава водников, неустанно проверяющих колодцы. Глава растителей, что даруют городу зерно, пряности и овощи.

Бум...

Внезапно она замечает в толпе светлые волосы чужеземцев. Алайя старается держаться ритма, но он звучит теперь чуть иначе, чуть не так.

Ранис.

Он здесь. Он видит, как она прекрасна. Он видит её танец. Он улыбается.

Алайя встречается с ним взглядом. И спотыкается. Падает, нелепо подвернув ногу.

Пламя на её руках гаснет. И вместе с ним гаснут огни на сторожевых башнях.

Гулкая, страшная тишина повисает над площадкой. Над городом. Над всем миром.

Алайя не может дышать. Не может встать. Она хочет перестать существовать. Но и этого не может.

В невозможной тишине вдруг раздаётся звук шагов. Алайя деревянно поворачивает голову, только чтобы не смотреть на него и на людей вокруг, и видит Мэйжин.

Верховная Жрица, прямая и величественная, выходит на середину площадки. Вскидывает руки к груди и отрывисто хлопает. Алайе кажется сначала, что это невозможная, невыносимая, но справедливая издёвка, но, не веря самой себе, она улавливает ритм.

Хлоп. Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп.

Барабаны подхватывают. Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Что? Почему? Неужели?

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И Мэйжин танцует.

О, сколько в ней огня. Её руки гибки, а ноги подвижны, как и сорок лет назад, когда она была лучшей.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Словно биение огненного Сердца Земли.

И её танец — словно гимн жизни, молодости и огня. И всё равно, чем придётся заплатить за жизнь. И всё равно, когда кончается молодость в понимании людей. Огонь во мне. Я огонь.

Мэйжин танцует так, будто нет смерти, нет старости, нет Тьмы.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И все вокруг начинают притопывать и хлопать в такт, захваченные невообразимой силой Верховной Жрицы.

Алайя чувствует, как со всех сторон накатывают волны тепла.

Чувствует, как по щекам бегут слёзы.

А Мэйжин танцует.

На её руках разгораются огни. Огонь кипит и танцует вместе с ней.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Смерти нет. Старости нет. Тьмы нет.

Огонь расходится от тела Мэйжин — и сияющими реками летит к башням. Все, все семь вспыхивают обновлённым пламенем.

А Мэйжин горит.

Алайя видит сквозь слёзы, как плавится золотой убор Жрицы и струи металла текут по одухотворённому лицу. Как обугливается одежда, а следом вспыхивают шрамы-ожоги. Медленно тлеет кожа. Но Мэйжин уже стала пламенем. Она улыбается. Улыбается Алайе. И продолжает танцевать.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И даже пепла не остаётся от той, что не верила в смерть.

Дар

Иногда Карну снилось, что он снова видит. Мир во сне был полон красок, насыщенных и ярких. А у предметов была не только форма, которую можно ощутить пальцами, но и глубина цвета, переливы оттенков.

Просыпался Карн после таких снов не в духе.

Вот и сегодня он открыл глаза в темноту и мрачно усмехнулся её привычной непроницаемости.

В дверь постучали:

– Мастер Карн, к вам посетитель.

Голос Матильды, пожилой служанки, звучал негромко и отчётливо. Наверное, именно из-за голоса он и не выгнал её, как тех, других женщин и девушек, нанимавшихся к нему раньше.

Если Матильда не дождалась, пока он выйдет из спальни, значит, заказ срочный.

Мастер стряхнул остатки глупого сна и глухо проговорил:

– Скоро буду. Пусть посидит.

Он встал с постели и тут же застелил её: порядок – прежде всего. Плоская подушка – от пышных у него болит голова. Льняная, слегка шершавая простынь. Шёлк приятней на ощупь, но Карн не любил на нём лежать – скользко и холодно. Тонкое шерстяное одеяло, лёгкое, тёплое и кусачее. Ему нравилось ощущение колючей шерсти, трущейся о кожу. Это ощущение делало касание одеяла более осязаемым, настоящим.

Сверху плед. Грубая пряжа, короткая бахрома по краям – подарок благодарного клиента. В этом отрезе шерсти когда-то было немного магии: спокойный сон и тепло по ночам. Магия давно выветрилась, и, хотя Карну хватило бы сил её обновить, он оставил плед в покое: привык.

В спальне мастера всё было привычным. Он никогда никого не впускал сюда, включая Матильду. Даже старый приятель, городской маг, здесь не был. Он заговаривал от пыли весь небольшой дом Карна разом: сил Орена с избытком хватало, чтобы делать это не выходя из гостиной на первом этаже.

У кровати маленький столик. На его ровной поверхности лишь стакан с водой, который мастер сам приносил с вечера. Карн, как всегда, провёл кончиком указательного пальца по гладкому краю стола с почти незаметной трещинкой у самого угла. Сразу за столиком стул, на который он каждый вечер складывает одежду. Мастер снял ночную рубашку, невесомо окутывавшую тело, аккуратно свернул и повесил на спинку стула. Бельё, рубашка, штаны, тёплые носки, жилет с шестью явными карманами и двумя скрытыми.

За окном лето, а Карн мёрзнет, как в ноябрьские студёные вечера. Наощупь поправил подвернувшийся край вязаной домашней туфли на плотной подошве. Эти туфли ему привёз откуда-то с Востока всё тот же приятель, Орен. Они удобно обхватывали ступню и щиколотку, повторяя форму низкого сапога, но были связаны из мягкой шерсти диковинного заморского быка. В первые месяцы туфли тонко, но отчётливо пахли животным. Запах не то чтобы неприятный, просто странный.

Карн вынул ключ из правого нижнего кармана жилета. Тонкая цепочка, пришитая к кармашку изнутри, не давала уронить или потерять ключ, а её длины как раз хватало, чтобы отпереть дверь, не наклоняясь к замочной скважине.

Два поворота – и мастер с