Последнее желание мистера Макбрайда - Джо Сипл

Я следую за охранником по коридорам, поднимаюсь на лифте и оказываюсь в кабинете, откуда открывается вид на весь стадион. В кабинете никого нет, и я подхожу прямо к огромным окнам, чтобы посмотреть на поле.

Плющ, увивающий стены, уже покраснел вслед за кленами. Когда я был здесь в детстве, плющ был зеленым. Ярким, сочным зеленым. Я это отлично помню. Единственным красным пятном на траве была моя собственная кровь. Но об этом я знаю только по рассказам. Я ничего не помню – помню лишь, как мой мяч полетел над ограждением, и это до сих пор остается одним из лучших моментов моей жизни. Благодаря мистеру Мюррею Макбрайду.

Голос охранника отвлекает меня от воспоминаний.

– Можете присесть, – говорит он. – Мистер Гонсалес придет буквально через минуту.

Я сажусь в мягкое кресло напротив стола и читаю табличку: «Хавьер Гонсалес, директор бейсбольной программы». Через минуту появляется высокий, сухой мужчина с широкими накачанными плечами. Я поднимаюсь ему навстречу. На нем синий костюм, белоснежная рубашка. Улыбка озаряет его лицо. Даже если бы я никогда прежде не видел Хавьера Гонсалеса, сразу понял бы, что этот мужчина – звезда. Может быть, меня тоже считают звездой в мире фокусников – по крайней мере, собирать полные залы мне удается регулярно. Но Хавьер – это сверхновая, я же – звезда-карлик.

– Джейсон, – Хавьер пожимает мне руку.

Моя ладонь полностью теряется в его ладони. Мне приятно, что он знает мое имя, хотя все дело лишь в том, что имя ему сообщил охранник.

– Мистер Гонсалес, спасибо, что приняли меня так поздно.

– Называйте меня Хавьером, – говорит он, указывая на кресло. – Пожалуйста, садитесь.

Я сажусь. Этот мускулистый мужчина с квадратной челюстью явно из тех, за кем люди следуют без колебаний. Со времени нашей последней встречи он почти избавился от акцента, и теперь его речь звучит очень достойно и несколько экзотично. Я бы последовал за ним, даже если бы у него не было долгой и успешной карьеры в бейсболе.

– Хочу спросить, вы меня помните? Помните больного мальчика, упавшего на поле… двадцать лет назад?

Хавьер неловко ерзает в кожаном кресле и устремляет взгляд в потолок.

– Я отлично помню игры на кубок, – говорит он. – Помню день свадьбы и рождение сына. Но тот день… – Он качает головой. – Я помню его так, словно это было вчера. – Он пожимает плечами: – Может быть, все дело в том периоде моей жизни. В моем возрасте. Или в том, что еще на Кубе у меня была карточка Мюррея Макбрайда, а ведь там у нас вообще не было карточек. Не знаю. Но что-то в том дне…

Хавьер умолкает и трет висок, словно хочет показать, что эти воспоминания остались в глубине его памяти.

Мне знакомо это чувство.

– Но я не знал, что у вас все еще проблемы со здоровьем, – продолжает Хавьер, указывая на мой концентратор. – Вы нездоровы?

– Да, – я стараюсь ответить как можно спокойнее. – Пересаженное сердце служит определенный срок.

Хавьер нахмурившись смотрит на мою грудь, потом складывает руки и наклоняется вперед:

– Итак, чем я могу вам помочь? Команда с радостью сделает для вас все, что в наших силах. Хотите снова побывать на «Ригли»? Может быть, с другим ребенком?

– Вы очень чуткий человек, – отвечаю я. – Да, с другим ребенком. С девочкой из Гватемалы. – Я быстро поправляюсь: – Я хочу сказать, с американской девочкой, но родилась она в Гватемале.

Хавьер кивает:

– Девочка… Мы с ней похожи. Я приехал с Кубы, когда нам не позволяли въезжать в Штаты. Она приехала из Гватемалы точно так же. И все же мы оба здесь.

– Да, – киваю я. – К сожалению, ее иммиграционный статус… не определен.

Судя по выражению лица Хавьера, он знает о подобном куда больше меня. Конечно, у него был этот печальный опыт.

– Когда вы хотите ее привезти? И как мы можем сделать этот визит наилучшим?

– Вообще-то, не думаю, что она хочет прийти на «Ригли»…

– Тогда чего же она хочет?

– Я надеялся, у вас есть какие-то контакты с командой «Нэшнлз»…

– «Нэшнлз»? – Хавьер поднимается и поворачивается к огромным окнам, выходящим на поле. – Я всегда их ненавидел. Это мои злейшие враги. Почему девочка из Чикаго болеет за «Нэшнлз»?

Реакция Хавьера удивляет меня, но потом я вспоминаю ролик, который несколько лет назад стал вирусным. Питчер «Кабс» посылает бэттеру «Нэшнлз» мяч… тот отбивает… Хавьер бросается на защиту своего питчера – и на тридцать дней выходит из строя со сложным переломом.

Если бы я раньше вспомнил об этом, то никогда бы не обратился к нему за помощью. Нет, не так. Вспомнив об Александре, я понимаю, что все равно пришел бы.

– Не думаю, что она болеет за «Нэшнлз», – говорю я. – Похоже, она вообще не любит бейсбол. Но мы с ней составили список из пяти желаний. И я хочу ей помочь… как когда-то Мюррей помог мне… Думаю, поехав в Вашингтон, мы сможем исполнить три сразу, если я придумаю, как выполнить одно из них.

– У нее есть желания?

– Да. А слушания по депортации будут очень скоро.

– Теперь вы говорите на моем языке, – кивает Хавьер. – Дело не в бейсбольном соперничестве. Да, у меня есть друзья в «Нэшнлз». Так чего девочка хочет?

– Она хочет спеть гимн перед игрой. И как можно быстрее.

Хавьер явно впечатлен.

– Девочка умеет петь?

– Честно говоря, не представляю… Но она очень хочет этого.

– Она очень смелая, эта девочка. Выйти перед тысячами зрителей и сделать нечто такое, в чем она даже не уверена…

– Да… Она… уникальная. Она твердо намерена быть американкой.

– Американкой? Так она поэтому хочет спеть гимн перед игрой «Нэшнлз»?

Я киваю:

– Все ее желания связаны с этим. Думаю, это кажется ей очень американским, и она хочет это сделать.

Хавьер поглаживает подбородок, потом садится за стол и подталкивает ко мне блокнот.

– Это должно случиться, – говорит он. – Я обо всем позабочусь. – Он кладет на блокнот ручку: – Запишите свой электронный адрес. Завтра к вечеру я сообщу, что у меня получилось.

– Спасибо, Хавьер.

Я поднимаюсь, чтобы уйти. Хавьер уже набирает номер на телефоне, и я стараюсь выйти побыстрее, чтобы не мешает ему работать. Но он окликает меня у самой двери. Я поворачиваюсь и вижу, как он прикрывает телефон.

– Мюррей был особенным человеком, – говорит он. – А вы – особенным ребенком. Я очень рад, что вы живы. – На лице расцветает голливудская улыбка. – Теперь вы можете сделать для другого то, что Мюррей